«Когда я пишу, воскресает мужество»

Имя Анны Франк известно миллионам взрослых и детей на всей планете. Самый читаемый в мире личный дневник еврейской девочки, обнаживший прекрасную многострадальную душу подростка, гонимого нацистскими извергами, по сей день глубоко потрясает своей пронзительной честностью и нравственной чистотой. На фото – сияющие глаза, черные развевающиеся волосы и обворожительная улыбка... А ведь она могла бы прожить долго, плодотворно и счастливо. Любить, воспитывать собственных детей, радоваться внукам и правнукам. Увы, ее жизнь трагически оборвалась на взлете юности в роковом финале Холокоста.

 

«Начались трудные времена»

Анна Франк родилась 12 июня 1929 г. во Франкфурте-на-Майне в семье Отто Франка. Сын еврейского банкира, он освоил в США основы бизнеса, в Первую мировую вой­ну служил офицером в германской армии, вышел в отставку и стал преуспевающим коммерсантом. В 1925-мженился на Эдит Холлендер, дочери промышленника. Через год у них родилась дочь Марго, еще через три с лишним – Аннелизе Мария, которую называли Анной. Франки принадлежали к светским евреям-либералам, не соблюдали строго традиций и обычаев иудаизма. Первые пять лет жизни Анна с родителями и сестрой проживала в уютном районе Франкфурта.

В 1933-м после прихода Гитлера к власти преследования евреев вынудили Отто Франка эмигрировать. В ноябре 1938-го его мать и сестра с мужем и сыновьями уехали в Швейцарию, один брат обрел убежище в Англии, другой – в Париже, оба брата Эдит бежали в США. Отто же сделал ставку на Нидерланды, где у него в Амстердаме были деловые связи и где он получил должность управляющего филиалом акционерного общества «Опекта», производившего пищевые добавки для приготовления джема. Анна с мамой и сестрой сперва переехали в Ахен к бабушке Розе. В сентябре 1933-го Эдит отправилась в Амстердам к мужу, в декабре к ним присоединилась старшая дочь, в феврале 1934-го – Анна с бабушкой. До шести лет она посещала детсад при школе по системе Монтессори, потом пошла там же в первый класс. Анна легко осваивается в новой стране, учит язык, обретает друзей. Отец работает не покладая рук, чтобы обеспечить семью. Его попытки открыть дело в Англии терпят фиаско, зато удается расширить бизнес за счет продаж приправ и специй.

1 сентября 1939 г. нацистская Германия напала на Польшу, а 10 мая 1940 г. вермахт вторгся в Нидерланды. Об этом Анна позже писала в своем дневнике: «Начались трудные времена: агрессия Германии, капитуляция, оккупация, всё больше бед и унижений для евреев. Законы, ограничивающие наши права, принимались один за другим». И она подробно перечислила их: евреям запрещено посещать парки, театры, кинотеатры, пользоваться общественным транспортом и спортивными сооружениями, выходить из дому после 8 вечера, они должны носить желтую звезду. Анна и сестра вынуждены перейти в еврейский лицей. Их отец теряет свое предприятие, поскольку евреям не разрешается иметь собственный бизнес. Он пытается получить визы для своей семьи, чтобы эмигрировать в США. Но в декабре 1941-го ему предоставили единственную визу для него самого на Кубу, а спустя десять дней Германия и Италия объявили вой­ну США, и виза была отменена.

В январе 1942-го умерла бабушка Роза. В день 13-летия Анны отец подарил ей блокнот, в котором она начала вести дневник, представлявший собой письма к вымышленной подруге Китти. 12 июня 1942 г. в дневнике появляется запись: «Очень надеюсь, что смогу тебе всё доверить так, как не доверяла еще никому, а от тебя жду помощи и поддержки». В июле немецкие власти и коллаборационисты начали систематическую депортацию евреев со всех концов Нидерландов в лагеря смерти на востоке. Местных евреев согнали в Амстердам, а иудеев-иностранцев решили интернировать в концлагерь Вестерборк и оттуда отправлять в Аушвиц-Биркенау и Собибор.

Все эти меры крайне встревожили Франков. А после того, как 5 июля 1942 г. Марго получила повестку из гестапо в трудовой лагерь в Германии, родители приняли решение всей семьей укрыться в заранее подготовленном месте. Еще весной 1942-го в доме № 263 на канале Принсенграхт, где располагался офис компании Отто, он с помощью сотрудников оборудовал тайное убежище в пристройке к задней части дома, куда стали переносить вещи и продукты. Там семья надеялась пережить страшное время нацизма. Отто оставил в квартире записку о том, что Франки уехали в Швейцарию. Утром 6 июля шел дождь, и они рассчитывали, что на улице будет мало гестаповцев. Анна с родителями (Марго перебралась в укрытие раньше) с сумками и авоськами шли пешком несколько километров. А для иллюзии, будто они без багажа, на всех троих было несколько комплектов одежды.

 

«Замечательное убежище»

В дневнике Анна описала тайник, в котором им предстояло спасаться от гестапо. Он занимал три этажа флигеля в задней части дома. На одном – комната четы Франк, спальня дочерей и кабинет, туалеты с умывальниками; на другом – общая гостиная и столовая, где жили компаньон отца Герман ван Пелс, его жена Августа и их сын Петер. В мансарду поместили восьмого жильца – голландского дантиста Фрица Пфеффера. Отец наладил затемнение, передвижной книжный шкаф маскировал вход в убежище. «Вообще наша часть дома – идеальное место, чтобы скрываться! – саркастически заметила Анна по поводу „замечательного убежища“. – Правда, сыровато и потолки косые, но вряд ли во всей Голландии найдутся беглецы, живущие в таком же комфорте».

Сотрудники отца – голландцы с риском для жизни снабжали их продуктами, купленными по карточкам. Стены девичьей комнаты Анна обклеила коллекцией открыток, фотографиями родных и кинозвезд. В укрытие взяли много книг, им приносили газеты и журналы, в кабинете они слушали британское радио. Анна изучала голландский, немецкий, французский и английский языки, всеобщую историю, географию, историю искусств и религии, биологию, менее охотно – математику. Сочиняла стихи, рассказы, сказки, осваивала стенографию, читала биографии, книги по античной мифологии и романы. «Обычным людям не понять, что означают книги для жителей убежища, – писала она. – Чтение, учеба и радио – только этим мы живем Передавали прекрасный концерт из произведений Моцарта. Чудесно, особенно „Маленькая ночная серенада“. Я просто не могу усидеть на месте, когда звучит такая музыка... У меня новое увлечение – танцы и балет! Каждый вечер упражняюсь».

Однако жизнь в укрытии вовсе не была идиллией для его обитателей, над которыми повседневно висела угроза обнаружения. «Только в окно смотреть нельзя – под строгим запретом! Мы всегда должны быть чрезвычайно осторожны, чтобы снаружи нас никто не услышал. Марго даже запретили кашлять по ночам... Всё тяжелее осознавать, что мы вообще не можем выйти на улицу. И испытывать постоянный страх, что нас обнаружат и расстреляют. Не очень веселая перспектива». Она достаточно хорошо понимала и трезво оценивала весь ужас происходившего за стенами обители: «Немцы звонят в каждую дверь и спрашивают, не живут ли в доме евреи... Вечером, когда темно, я вижу колонны людей с плачущими детьми. С ними обращаются бесчеловечно: загоняют в вагоны для скота, почти не дают еды, воду из кранов подают всего на час в день, и на несколько тысяч людей там всего один умывальник и туалет. Спят все на полу вповалку... Бежать практически невозможно: заключенных узнают по обритым головам и еврейской внешности. Если в Голландии евреев держат в таких невыносимых условиях, то как же им приходится в тех местах, куда их отсылают? Мы думаем, что большинство просто уничтожают».

Анна переживает по поводу того, что они пребывают в относительной безопасности, но бессильны облегчить участь жертв нацизма. «А нам так хорошо здесь, уютно и спокойно. Мы можем не волноваться за себя, но как мы боимся за наших дорогих и близких, которым не можем помочь! У меня тут теплая постель, а каково моим подругам: они, возможно, лежат на сырой земле, а может, их уже и нет в живых. Мне так страшно, когда я думаю о друзьях и знакомых, которые сейчас во власти самых зверских палачей и должны бороться за жизнь. Только потому, что они евреи».

 

«Стать такой, какой хотела бы»

В гнетущих условиях замкнутого пространства и однообразия, в которых протекала жизнь узников, Анна пыталась разобраться в других и особенно – в себе самой. Трудности переходного возраста проявились в категоричности ее оценок: папа – «самый лучший человек на свете... он сама доброта»; к маме «испытываю гигантское отвращение... она меня не любит и не понимает»; сестру «ревную к родителям, завидую ее красоте и уму». Впечатлительную девочку обижала мнимая несправедливость отношения к ней родных: «Я чужая в своей семье... Меня считают ломакой, когда я говорю, и нелепой, когда молчу. Грубой, когда я отвечаю на вопросы, и изворотливой, если мне в голову приходит какая-то идея. Я устала – значит, ленюсь, съела лишний кусок – эгоистка. Да и вообще, я глупая, трусиха и чересчур расчетливая. В глазах окружающих я просто невыносима». У нее рождался протест против требовательности взрослых: «Меня беспощадно обсуждают и критикуют со всех сторон: привычки, характер, манеру держаться. Я должна терпеть крики и грубые слова, да еще смиренно молчать при этом! Нет, я так не могу! Я чувствую себя уже не ребенком, а полноправным человеком, ни от кого не зависящим. Не собираюсь выслушивать дальше оскорбления!.. Неужели я в самом деле такая невоспитанная, упрямая, своевольная, ленивая? Конечно же, нет, хотя у меня есть недостатки, но так преувеличивать!..»

Взрослея, Анна начинает самокритично признавать во многом и собственную вину. «Я раньше не осознавала своих ошибок и слишком жалела себя... Когда я думаю о своих многочисленных грехах и сплошных недостатках, я запутываюсь окончательно и уже не знаю: плакать или смеяться. И засыпаю со странными чувствами, что должна быть иной, чем мне хотелось бы». Она признает себя «клубком противоречий»: «Моя душа как бы раздвоена. Одна половина состоит из необузданной веселости, насмешек, жизнерадостности и главное – легкого ко всему отношения. Именно эта моя сторона бросается в глаза и скрывает другую, которая намного красивее, чище и глубже... Хоть я и посмеиваюсь над их мнением и делаю вид, что мне на него наплевать, я хотела бы попросить Бога дать мне другой характер, чтобы все так не нападали на меня. Но это невозможно, собственную натуру не изменишь, да она у меня вовсе не плохая, я это чувствую».

Важнейшим событием в личной жизни Анны стала любовь к Петеру, юноше старше ее на три года. В дневнике прослеживается переход от равнодушия к нему, порой даже неприязни, до взаимного интереса, симпатии и дружбы, перераставших в страстное чувство привязанности, нежности и заботы. Но при всём внимании девушки к интимным проблемам, она остается целомудренной в романтическом общении с другом. И размышляет о том, что же такое любовь: «Это значит понимать другого, делить с ним счастье и горе... Ты что-то делишь с другим, отдаешь и получаешь... Неважно, невинны отношения или нет, главное, что кто-то рядом, понимает тебя и полностью тебе принадлежит!»

Это чувство становится для нее стимулом роста самосознания и самовоспитания. «Я хочу всё начать с начала и верю в успех, потому что у меня есть Петер. С ним я всё смогу! Я уже не одна, он любит меня, и я люблю его... Я не безобразна и не глупа, жизнерадостна от природы и хочу стать хорошим человеком! Я победила! Я стала независимой телом и духом, стала сильной, пройдя через трудности! И теперь, после всех испытаний, я хочу идти своим путем, который сама выбрала. Ты не должен смотреть на меня, как на четырнадцатилетнюю; на самом деле жизнь сделала меня старше. Я никогда не пожалею о своих поступках, я буду и дальше поступать как сама решу!» Обращаясь к любимому, она всей душой желает ему силы духа и всяческих благ: «Так же, как ты, я мечтаю о свободе и воздухе, но верю, что мы будем вознаграждены за наши лишения... Пока ты чувствуешь и мыслишь, пока можешь радоваться природе, здоровью, самой жизни, ты можешь стать счастливым. Богатство, славу можно потерять, но духовная радость если и покидает тебя на время, то всегда возвращается. А если тебе грустно и одиноко, поднимись в хорошую погоду на мансарду и посмотри в окно... Пока ты можешь спокойно смотреть на небо, и пока душа у тебя чиста, счастье возможно. А если ты счастлив, то приносишь радость и другим. Тот, кто хранит веру и мужество, победит зло!.. Каждый должен поверить в истину: „Силен тот, у кого чистая совесть!“».

 

«Хочу что-то оставить после моей смерти»

Анне от природы были присущи оптимизм, жизнерадостность, сильный характер. «Каждый день я чувствую, что расту духовно, что приближается освобождение, что природа прекрасна, и что меня окружают хорошие люди». Но вместе с тем в ее душе нарастает тревога: «Постепенно начинаю осознавать, что происходит в настоящем и что нас ждет в будущем... Мне кажется, что я птица, у которой вырвали крылья и которая в темноте бьется о прутья своей решетки. Всё кричит во мне: я хочу воздуха, света и смеха! Но я не отвечаю этому голосу и ложусь на диван, чтобы немного поспать, уйти от тишины и постоянного страха... Мы как бы живем на кусочке голубого неба, а вокруг черные тяжелые облака. Они всё наступают, и граница, отделяющая нас от смерти, приближается... Почему мне постоянно мерещатся всякие страхи – в такой степени, что я кричать готова? По ночам я очень неспокойна, от недосыпа у меня появились черные круги под глазами. С едой у нас перебои... Когда думаешь о своих близких, остается только плакать целые дни и молиться, что Бог спасет хоть немногих. Как я надеюсь, что мои молитвы помогут!» Эта запись в дневнике сделана 29 декабря 1943 г.

Вопреки всему она верит в грядущую победу над нацизмом и счастливую мирную жизнь. Казалось бы, радостные известия по радио подтверждают это. И вместе с тем «как можно быть уверенным, что с нами и другими подобными нам затворниками за это время ничего не случится? Никак! И поэтому мы всегда в напряжении: от ожидания и надежд, но также от страха... Конец вой­ны представляется далеким, невозможным, сказочным и слишком прекрасным». Вера в спасение порой сменяется отчаянием: «Не лучше ли было, если бы мы не укрылись в убежище и сейчас уже погибли? Скольких бед мы бы избежали и прежде всего не вовлекли бы в них других людей. И всё-таки мы любим жизнь и надеемся изо всех сил. Ах, пусть уже бомбят, уничтожат нас и положат конец этому невыносимому нервному напряжению!»

Анна мечтает о своем будущем в послевоенном мире: «У меня есть цель, собственное мнение, вера и любовь, и я не изменю себе. Я знаю, что я женщина сильная и мужественная!.. Мне недостаточно иметь мужа и детей, я не хочу, подобно большинству, влачить бесполезное существование. Я должна сделать что-то полезное и приятное для людей, которые меня окружают и ничего не знают обо мне. И больше всего мне необходимы стойкость и оптимизм!.. Я хочу что-то оставить и после моей смерти. Если Бог сохранит мне жизнь, она не пройдет незамеченной, я буду работать для мира и для людей! Я так благодарна Богу, что он... дал мне способность мыслить и писать – выражать всё, чем я живу! Но я по-прежнему не уверена, смогу ли в будущем написать что-то значительное, стану ли писательницей или журналисткой?»

Девушка видит, что жестокая действительность крушит многие надежды и идеалы, но не отказывается от них. «Я сберегла их, несмотря ни на что, потому, что по-прежнему верю в человеческую доброту... Деньги и удобства – далекие и чуждые для меня понятия. Я не могу строить свою жизнь на безнадежности, горе и хаосе. Я вижу, как мир постепенно превращается в пустыню, и слышу приближающийся гром, несущий смерть, я ощущаю страдания миллионов людей, и всё же, когда я смотрю на небо, то снова наполняюсь уверенностью, что хорошее победит, жестокость исчезнет и мир восстановится». Поразительно, но несмотря на то, что до смерти ей осталось менее чем полгода, она стойко пишет: «Я совершенно спокойна и не поддаюсь панике. Я уже дошла до того, что мне безразлично, умру я или останусь в живых. Мир вполне обойдется без меня, а ход событий мы всё равно изменить не в состоянии. Что будет, то будет, и я надеюсь на счастливый конец» (3 февраля 1944 г.).

Однажды, когда Петер заявил, что «евреи всегда были и останутся избранным народом», Анна воскликнула: «Надеюсь, что эта избранность когда-то обернется и хорошей стороной!». Иудаизм и отождествление себя с еврейством еще более укрепили в ней стойкость. Об этом – строки в ее дневнике: «Жизнь напомнила нам, что мы заклейменные евреи, прикованные к одному месту, лишенные всех прав, зато имеющие кучу обязанностей. Мы не должны поддаваться слабостям, напротив – всегда быть храбрыми и стойкими. Мы обязаны безропотно переносить все тяготы жизни, делать то, что в нашей власти... Если после стольких мук евреи не исчезли, то из изгоев они должны стать героями... Будем сильными! Не отступим со своего пути, и выход найдется». И в последний благополучный день она всё еще смеется, скрывая тяжесть на душе: «Ищу способ, чтобы стать такой, какой я хотела бы и могла бы быть, если бы... не было на свете других людей». На этом кончается дневник Анны Франк.

Через три дня, утром 4 августа 1944 г., перед домом на Принсенграхт, 263, из автомобиля вышли обершарфюрер Карл Зильбербауер и трое голландских полицейских. Кто-то выдал нелегалов, и все они были арестованы. Их поместили в штрафное отделение амстердамской тюрьмы на скудный паек и отправили на самые тяжелые работы. Затем доставили в Вестерборк и 3 сентября последним транспортом депортировали в Освенцим. Женщин насильно отделили от мужчин, а 30 октяб­ря Анну и Марго перевели в Берген-Бельзен без матери, которая в январе 1945-го умерла от истощения. В Берген-Бельзене вскоре вспыхнула эпидемия сыпного тифа. Сестры Франк оказались в санитарном блоке, Марго упала с нар на цементный пол, лежала в забытье и в начале февраля 1945-го умерла. После этого у больной Анны окончательно пропало желание сопротивляться. Спустя несколько дней другие узницы обнаружили, что ее место на нарах пустует, а саму Анну нашли снаружи мертвой и оттащили к братской могиле, куда раньше отнесли сестру. Условной датой ее кончины считается конец февраля 1945 г.

Герман ван Пелс был удушен в газовой камере, его жена умерла в Терезиенштадте, их сына Петера депортировали из Освенцима в Маутхаузен, где он погиб за три дня до освобождения лагеря. Фриц Пфеффер умер 20 декабря 1944-го в концлагере Нойенгамм. Отто Франк, единственный из убежища, пережил весь ужас, после освобождения Освенцима был отправлен в Одессу, затем в Марсель и 3 июня 1945-го вернулся в Амстердам, жил там до 1953-го, затем эмигрировал в Швейцарию, где встретился с матерью, братьями и сестрами. Есть семь версий насчет доносчиков, но ни одна не нашла подтверждения. Гестаповец Зильбербауэр после вой­ны служил инспектором в уголовной полиции ФРГ. Несмотря на усилия С. Визенталя, ему удалось избежать суда по делу Анны Франк.

После ареста нелегалов Мип Гис, помогавшая им укрыться, сумела выкрасть дневник Анны и в июле 1945-гоотдала его ее отцу. Впервые он был издан в Нидерландах в 1947 г., позже – в США, Великобритании и многих других странах. Сегодня копия дневника хранится в Центре им. Анны Франк в Берлине. Он включен в Список всемирного наследия ЮНЕСКО как документ огромной силы, обличающий нацизм. В предисловии к его русскому изданию Илья Эренбург писал: «За шесть миллионов говорит один голос – не мудреца, не поэта – обыкновенной девочки. Этот дневник превратился и в человеческий документ большой значимости, и в обвинительный акт». В Амстердаме создан дом-музей Анны Франк в здании, где она скрывалась. Ей посвящено множество произведений искусства, в честь нее названы улицы, школы, астероид. «Всё, что мы можем сделать, это извлечь уроки из прошлого и понять, что означают дискриминация и преследование невинных людей», – сказал спустя годы ее отец.

 

Давид ШИМАНОВСКИЙ