Еврейская улица Эфраима Севелы

«На Инвалидной улице... любят смеяться. Даже там, где другие плачут, у нас смеются».

Э. Севела

 

Замечательный писатель Эфраим Севела отнюдь не мечтал стать писателем. Мечтал он всегда о кино, но заметно больших успехов, мирового признания добился не как сценарист и режиссер, а как прозаик. Хотя и кино он тоже делал впечатляющее.

 

Мальчик из Бобруйска

Ефим Евелевич Драбкин (Эфраим Севела – псевдоним) родился в 1928-м в небольшом провинциальном Бобруйске, который называли еврейской столицей Белоруссии. Писатель вспоминал, что до вой­ны в 100-тысячном его населении евреи составляли 65 тыс., а уж картавить на мамелошн умели практически все.

А «завтра была вой­на». Эвакуация, бомбежка, взрывная волна сбросила его с платформы поезда. Родные думали, что он погиб, а он считал, что они погибли. Бродяжничество 13-летнего мальчика. Потом «сын полка», фронт, награждения за отвагу двумя медалями.

После вой­ны – работа в газете в Вильнюсе. Переезд в Москву, успешный сценарист популярных фильмов. Любимая профессия, семья, хорошая квартира, обеспеченная жизнь. Но накопилась усталость от вранья властей, выглядевших всё более смешными. Крутой вираж жизни Севелы в 1971 г. – он участвовал в отчаянно храброй «сидячей забастовке» в приемной Президиума Верховного совета СССР 24 евреев, отстаивавших право на эмиграцию в Израиль, и попрощался с СССР. Во Франции написал свою первая книгу – «Легенды Инвалидной улицы». Затем шесть лет жизни и писательства в Израиле, солдат в Вой­не Судного дня, ранение. Потом – проживание в США, длительные пребывания в Германии, Великобритании. Создание книг, путешествия по миру. Возвращение в 1991 г. в СССР, фильмы по собственным сценариям со значительным присутствием еврейской темы.

 

Аборигены Инвалидной

В произведениях Севелы предстает целая галерея еврейских портретов. В «Легендах Инвалидной улицы» (1971) он тепло повествует о городе своего детства, с еврейской речью, без проклятой буквы «р». Родная улица носила своеобразное название Инвалидная, пахла сеном и укропом, и жили там бугаи – балагулы (ломовые извозчики), плотники и грузчики. В Гражданскую вой­ну город переходил из рук в руки: белые, красные, зеленые, немцы, поляки… «Правда, погромов у нас не было. Попробуй задеть еврея с нашей улицы. Конец. Можете считать, что вой­на проиграна. Тут и артиллерия, и пулеметы не помогут».

Начиналась Инвалидная улица Садом кустарей, где в кинотеатре «Пролетарий» «в десятый раз» смотрели революционную картину «Юность Максима», и кончалась стадионом «Спартак» Когда проходил футбольный матч, улица пустела. В команде «Спартак» все игроки были евреями, кроме тройки нападения – братьев... Абрамовичей. Эдик, Ванька и Степан, невзирая на еврейскую фамилию, были белорусами, но охотно откликались, когда к ним обращались по-еврейски. О футбольной команде так и говорили: в ней все евреи и три Абрамовича. Футбол был столь популярен, что, когда хотели вспомнить о каком-нибудь событии, сначала вспоминали футбольный матч той поры, а потом уже дату события.

А в цирке «Шапито», что гастролировал в Саду кустарей, проводился «чемпионат мира по французской борьбе», и дети пытались всеми правдами и неправдами бесплатно пробраться в цирк. Победителем «чемпионата» и самым популярным человеком в городе стал ломовой извозчик Берл Арбитайло, а по решению начальства – еще и депутатом. Когда ловили «врагов народа», депутата Берла Арбитайло пришли арестовывать одним из первых. Но «восемь сотрудников государственной безопасности были изувечены так, что им никакое лекарство потом не помогло». А Берл Арбитайло бесследно пропал. В руки НКВД не дался.

Рассказывает Севела о своем дяде Симхе Кавалерчике – унылом и скучном, но очень честном, заботящимся только о других, а не о себе. Сапожник, в Гражданскую вой­ну он вступил добровольцем в Первую Конную армию Буденного. С вой­ны вернулся большевиком на все сто процентов. «Больше ничего для него на свете не существовало. Он был готов не есть, не пить, не спать, если это только нужно для того, чтоб коммунизм был здоров и не кашлял...»

Кавалерчик занимал такой высокий пост, какой никому на Инвалидной улице не снился – был замдиректора мясокомбината. «Сказать, что Симха любил свой мясокомбинат больше жены и детей, – это ровным счетом ничего не сказать... кроме мясокомбината для него ничего не существовало. За исключением, может быть, положения трудящихся в странах капитала, которое он принимал очень близко к сердцу, и мировой революции, которую он ждал со дня на день…». Он делал любую работу наравне со всеми рабочими. Жил на одну сухую зарплату – «то, что он приносил домой в получку, были не деньги, а слезы». Симха не построил себе дом, не купил мебель, всегда носил один и тот же старенький, заштопанный костюм. Во время Второй мировой четыре года провел на фронте и завершил вой­ну в звании майора. Политработник, он торчал в самых опасных местах на передовой и бежал в атаку вместе с пехотой, как рядовой, забывая, что майор.

Никогда не хотел Симха видеть реальности, становящейся на его пути к коммунизму. Когда пошли гонения на евреев, его дочь не приняли в институт, хоть она и сдала все экзамены. Не постеснялись объяснить причину: еврейка.

Жена, тетя Сарра умоляла его:

– Пойди ты. Поговори с ними. Ведь ты старый коммунист. У тебя столько заслуг. Неужели ты не заработал своей дочери право получить образование?

Симха слушал всё это с каменным лицом.

– Нет! – стукнул он по столу своим сухоньким кулачком. – Это всё неправда. Значит, она оказалась слабее других. Моей дочери не должно быть никаких поблажек. Только наравне со всеми.

Вспоминает Севела и о своем друге, рано ушедшем Берэлэ Маце, ставшем жертвой нацизма. «Если б хоть часть его планов осуществило неблагодарное человечество, сейчас бы уже был на земле рай». Многие считали его хулиганом и вором. «Да, он воровал. И воровал тонко, изобретательно. Но ведь не для себя он старался. Он хотел осчастливить человечество», то есть детей с Инвалидной улицы. Джордано Бруно или Галилео Галилей страдали за абстрактные идеи. Берэлэ Мац «творил благодеяния конкретные... с радостью принимаемые всеми нами, и страдал за них постоянно и знал, что за каждым его новым поступком последует очередное возмездие».

Извозчик Саксон погиб на вой­не. Не на фронте, ему уже 70 было. Когда к городу подходили немцы и население пешком убегало на Восток, Саксон запряг своего коня в фаэтон и нагрузил его детьми. Усадил человек двадцать. Взял вожжи и пошел рядом, ходить ему было трудно из-за болезни ног, но «если бы он сам сел, не хватило бы места детям, и конь бы не мог везти так много». Фаэтон двигался в толпе беженцев по шоссе, когда налетел «мессершмитт» и стал расстреливать толпу. Одна из пуль убила коня. Тогда Саксон сам встал в оглобли и потащил фаэтон не хуже коня. Он тащил так километров пять без остановки, пока снова не вернулся «мессершмитт» и не открыл огонь. В Саксона попало несколько пуль, и он замертво упал в оглоблях.

 

Смекалистый Моня

Очень серьезное соседствует у Севелы с сатирой и иронией. Трагикомедия – один из его жанров. В повести «Моня Цацкес – знаменосец» (1977) мы знакомимся с Шестнадцатой дивизией, которая «во всей славной Советской армии отличалась наибольшим скоплением больших носов, потому что почти все ее солдаты и даже офицеры были евреями» («ЕП» писала о ней в 2024, № 6). В разгар вой­ны с немцами Сталин приказал прочесать все уголки России и найти литовцев, чтоб создать национальную литовскую дивизию. Но, кроме литовских евреев, бежавших от Гитлера, почти никого не смогли найти. Бывшие парикмахеры, портные, сапожники, бывшие кантор и шамес в синагоге... Многие и «по-нашему, по-русски не понимают».

Крепко скроенный Моня Цацкес из парикмахера превратился в рядового, личного парикмахера командира полка и полкового знаменосца. Смекалистый парень, он умел находить соломоново решение и выпутываться из сложных передряг, в которых оказывался. Быть евреем, по мнению Цацкеса, означало, в первую очередь, не быть дураком. Командир полка, коммунист-интернационалист подполковник Штанько евреев не очень-то жаловал, но это не помешало ему доверить Моне свою голову – и для стрижки, и как знаменосцу (а любовницей у Штанько проходила старший сержант Циля Пизмантер, которую в местной газете называли «славной дочерью литовского народа»). «Ты хоть и еврей, а дурак», – говорил подполковник Моне, сначала воспринявшего как шутку требование бежать назад во время боя. «По уставу Красной армии за потерю знамени командир подразделения идет под трибунал, – втолковывал комполка. Быть расстрелянным он не хотел. – Заруби на носу, как только начался бой и запахло жареным, твоя задача – намотать знамя на тело и, дай Бог ноги, подальше от боя. Главное – спасти знамя, а всё остальное – не твоего ума дело».

Дивизия несла большие потери, людей не хватало, и Цацкес в какой-то момент «вместо знамени» попал в минометную роту лейтенанта Брохеса. Тяжелые бои, закончились боеприпасы и продовольствие. И тут Цацкеса вызвал к телефону старший политрук Кац:

– Мы решили оказать вам большую честь. И принять в славные ряды нашей Коммунистической партии…

– Больше ничего вы не решили?

– А что, этого мало? – удивился Кац. – Цацкес, вы должны радоваться и благодарить за доверие… ваша рота отрезана от штаба… решили принять вас заочно…

Когда Цацкеса ранили, операцию провели без наркоза – не было хлороформа. А затем этот случай расписали во фронтовой газете «как проявление необычайного мужества русского солдата». При этом фамилию героя обозначили только буквой Ц. Видимо, для секретности.

После того, как Александр Матросов закрыл своей грудью амбразуру вражеского дота, в Литовской дивизии стали искать тех, кто повторит его подвиг. Хотели направить на это дело Цацкеса, но он заметил, что не обладает пролетарским происхождением: «У меня в парикмахерской были два подмастерья, и я их жестоко эксплуатировал… правду скрывать от советской власти не хочу». На совещании согласились с его доводами. Нельзя человеку с непролетарской биографией доверять героическую смерть. И еще Моня воодушевленно подчеркнул, что Литовской дивизии нужен литовский герой, а не еврей. Подвиги надо уступать литовцам. Это будет политически правильно. И с этим доводом тоже согласились.

Выбрали в посмертные Герои Советского Союза почтальона Йонаса Валюнаса, чистокровного литовца, из беднейших крестьян. Перед подвигом комполка Штанько лично пил с ним и рассказывал:

– Тут, понимаешь, еврейчики норовили перехватить золотую звездочку. Забегали, запрыгали, а им – стоп!.. Хер вам, а не звезду героя! Наш человек получит! И тебя, понимаешь, русского человека, назначил.

– Я… не совсем… русский… – пытался уточнить Йонас Валюнас.

– Ну, литовец… – нехотя уступал Штанько. – Какая разница? Лишь бы не еврей. Не люблю… ихнего брата…

– И я, – охотно соглашался почтальон.

Потом искали подходящий для подвига вражеский дот. Но повторить подвиг Матросова Валюнасу так и не довелось. Упился до белой горячки и едва не откусил ухо подполковнику. И спровадили почтальона в специальное лечебное заведение.

Запоминаются и другие образы в повести. Например, Мойше Берелович – раввин из маленького местечка. В дивизии он постоянно проявлял характер, за что его уважали не только атеисты, но и антисемиты. Категорически отказался подставить под ножницы бороду. Хотя убежденный атеист и не менее убежденный юдофоб старшина Качура и грозил военно-полевым судом. Строго соблюдал рэб Мойше кошер и был готов умереть с голоду, но не прикоснуться к чему-нибудь трефному. Отказался копать окопы в субботу. За что политрук Кац обвинил его в подрыве оборонной мощи Красной армии и угрожал расстрелять на месте как собаку. А еще раввин с поразительной снайперской точностью стрелял по мишеням.

Кац, рьяно искоренявший чуждый советскому человеку религиозный дурман, считал раввина врагом общества. Мойше и Кац были из одного местечка. Берелович еще в 1940 г., когда в Литву пришли Советы, предсказал, что для евреев это плохо кончится. Литовцы терпеть не могли советских оккупантов – как русских и коммунистов. Тогда новая власть стала опираться на местных евреев. У них в местечке таким оказался Кац. С приходом русских подмастерье сапожника стал начальником волостной милиции и разгуливал с револьвером на боку.

Синагога и костел в местечке с незапамятных времен стояли друг против друга на площади. И довольно мирно уживались. Ксендз Петкявичюс захаживал к раввину Береловичу попить чайку. А раввин любил отдыхать в саду у ксендза, где они баловались стрельбой из духового ружья по самодельным мишеням. Когда коммунисты начали отправлять «социально опасный элемент» Литвы в Сибирь, Кац лично вез старого Петкявичюса на подводе через всё местечко на станцию. Литовцы, плача, смотрели из окон на ксендза. Рэб Мойше тогда сказал в синагоге, что ничтожество Кац навлек на евреев местечка большую беду. И потом повторил это Кацу на допросе. Тот и его в Сибирь сослал, откуда раввин затем попал в Литовскую дивизию. В местечке же, когда оно было оккупировано немецкими войсками, местные жители вырезали всех евреев.

 

Модная-немодная фамилия

И снова Литва, Каунас, жуткие 1940-е. В повести «Продай твою мать» замысловато и очень тесно переплетаются судьбы людей-антиподов, отражая события переживаемой жестокой эпохи. Главный герой, от имени которого идет повествование, – славный, честный парень-еврей (почему-то без имени). Музыкант-аккордеонист в ресторанном оркестре. В период Второй мировой вой­ны его мать и семилетнюю сестру Лию убил нацизм при активном соучастии литовских полицаев. Он же 10-летним мальчиком убежал от смерти.

А затем его спас литовец Винцас... убивавший евреев в Каунасском гетто и, возможно, убивший его мать. Однако мальчику он решил помочь. Чуял, что долго немцы не продержатся, вернутся русские и тогда как укрывший еврея он приобретает героический статус (степень послевоенного антисемитизма в СССР он предположить не мог), что может позволить скрыть следы его работы карателем. Прятала мальчика, заботилась о нем и старуха Анеле – тетка Винцаса, живущая на хуторе у леса. Здесь уже без прагматизма. Она просто сочувствовала ребенку. А ее сын Антанас – полицай, на чьей совести множество невинных душ, и среди них – сестренка героя.

Но немецкие дети в преступлениях взрослых немцев и литовцев не виноваты. Несколько тысяч детей разных возрастов остались в Литве после выбивания оттуда немецкой армии. Беспризорные, ночующие в подъездах и за кусок хлеба торгующие своим телом. «Уж тебе ли, еврею, печалиться о судьбе немецких детей?» – говорили главному персонажу. Но он привел домой живших на улице двух девочек и их брата, чтобы они поели, помылись, поспали. Для него они такие же жертвы вой­ны, как и он. А потом с его подачи комендант Каунаса майор Таратута распорядился найти всех бездомных детей, накормить, помыть, одеть и отправить в советскую зону оккупации Германии. Через неделю в Каунасе не осталось немецких детей.

Колоритная фигура – этот майор Григорий Иванович Таратута. Коммунист, всем обязанный советской власти, но при этом боявшийся ее и ненавидевший. Он «считал меня своим другом». Их объединило сходство судеб (Григорий тоже вырос сиротой) и музыка. Комендант был ее большим любителем, как и пения. Музыкант играл, а он пел украинские песни.

Ярая антисемитка, красивая, золотоволосая певица в ресторанном оркестре Лайма стала женой главного героя. Когда над ней, как на дочерью отправленного в Сибирь Винцаса, нависла опасность. Хотя евреям эта связь с юдофобкой «казалась кощунственной и противоестественной».

– Женись на мне... Не хочешь?.. Теперь уж и ты не хочешь?

– Почему? – закричал я. – Я всегда мечтал о тебе. Ничего не изменилось. Оттого, что ты в беде, ты еще дороже мне...

– Ты дашь мне твою фамилию.

Вот оно что! Ей нужна была моя фамилия, чтобы укрыться за ней, пересидеть лихое время. Если уж бывают браки по расчету, то трудно придумать какой-нибудь нерасчетливей этого.

– Я дам тебе свою фамилию, – сказал я...

– Ты – замечательный… если бы только…

– Я не был евреем? – подсказал я ей.

Она кивнула и улыбнулась.

Но, когда грянула кампания борьбы с космополитизмом и героя объявили космополитом ресторана номер один, изгнали из оркестра и за это покорно подняли руки все в коллективе, лишь Лайма не подняла руки.

– А вы, Лайма, останетесь в нашем коллективе. Вы – хорошая литовская певица. И вам совсем не к лицу еврейская фамилия. Вернитесь к своей добрачной девичьей фамилии.

– Вы предлагаете мне развестись? – спокойно спросила Лайма.

– Зачем так заострять? – вмешался представитель горкома... Просто ваша девичья фамилия теперь больше… ну, скажем… в моде.

– Я никогда не следила за модой, – ответила Лайма. – Тем более за вашей. За ней не успеваешь угнаться. С вашего разрешения, я себе оставлю немодную фамилию.

Я был готов зарыдать. Лайма казалась мне в этот момент Жанной д'Арк, античной богиней, самым мужественным и честным человеком из тех, кого я знал. Встретив мой восхищенный взгляд, она остудила мой пыл злым шепотом:

– Чему ты радуешься, еврей несчастный?

В 2017 г. российский режиссер Павел Чухрай поставил по мотивам повести интересный фильм «Холодное танго». Картина во многом отличается от книги.

 

Попугай, Шопен,Балтийское море

Широко известен фильм Севелы «Попугай, говорящий на идиш». Меньше – повесть «Мама», написанная по сценарию фильма. Янкель Лапидус из Вильно только успел стать студентом Варшавского университета, как началась Вторая мировая вой­на и он был призван в армию. Парень, который и мухи не обидит, должен убивать, а он не хочет это делать. Дороги вой­ны, советский лагерь, проявления антисемитизма… И постоянный поиск мамы, оставшейся в Вильно и, как позднее выяснилось, погибшей в огне Холокоста. Послевоенный приезд Янкеля в Вильно, на улицах которого он ищет еврейские лица и не находит. «Чужой среди чужих. В родном городе. Где он родился». Евреев здесь почти не осталось, но попугай еще помнит язык, на котором они разговаривали.

Проникновенные произведения о человечности, покоряющей любви к маме. Но не покидает ощущение «второй стороны медали» – уж очень персонаж соответствует антисемитскому мифу о «плохом еврейском солдате», да еще и незаслуженно увешанном медалями. Евреи у Севелы очень разные. Часто далеко не похожие на «плохих солдат». Но не все же зрители-читатели об этом знают. А вот «Попугая» смотрели многие. Правда, после блестящих побед «израильской военщины» места для мифа всё меньше.

Пленяет и севеловский фильм «Ноктюрн Шопена» (1992), снятый на основе его рассказа «Фамильное серебро». Фильм оригинальный. Без слов. Только зрительные образы и музыка. Балтийское побережье, Латвия, курортный городок. Он – еврей, молодой, талантливый пианист. Она – латвийская девушка, прислуга в доме. Любовь соединяет их жизни. А события вокруг одно ужаснее другого. Аннексия Латвии СССР, затем приход немецких нацистов. Его уже вывели на расстрел, но она вызволяет его с помощью знакомого из полиции. Бушующее море, и они плывут на лодке. А рядом проплывают мины. Но они достигают нейтральной Швеции. «Все прошли, все миновали… Потому что несли их крылья любви», – пишет Севела в рассказе.

Он снова выступает на концертах. Их свадьба. Победа над нацизмом. Возвращение из Стокгольма в Ригу, советскую. И тут арест музыканта – инкриминируют связь с полицаем, помогшим ему избежать гибели. Музыкант в лагере. А она кончает жизнь самоубийством в водах Балтийского моря. Вернувшись из лагеря и узнав о трагедии, он повесился. А жизнь продолжается уже в новом поколении: мМальчик -музыкант бежит по берегу моря вслед за красивой девочкой...

 

И смех, и слезы, и любовь

Севела – «человек мира», вечный скиталец в перманентном поиске себя и дома. Можно много говорить и о других его произведениях, вызывающих бурные эмоции и размышления. На Западе с кино у него не сложилось и с точки зрения литературы, может, это и хорошо. Зато мы получили очень большого писателя! Кино Севелы тоже увлекает, но книги – еще ярче, масштабнее. Еврейская улица в них заселена многочисленными живыми жителями со своими добродетелями и недостатками, людьми положительными и отрицательными. Аналогично происходит и с «детьми других народов». Ироничные, добрые, глубокие севеловские произведения вызывают и радость, и печаль, и смех, и слезы, и смех сквозь слезы. Их читают люди разных национальностей, хотя писал он больше всего о евреях. Даже многие из тех, кто не очень любит читать, вполне готов читать Эфраима Севелу, настолько чарующе притягательная, захватывающая, зажигающая с первых же строчек и страниц его проза.

 

Александр КУМБАРГ