О литературе и современном человеке

Мой собеседник – писатель, культуролог, доктор философии, профессор кафедры ивритской и сравнительной литературы Хайфского университета. Автор ряда книг и научных статей, член редколлегии нескольких журналов.

 

– Денис, вы занимаетесь многим, пишете романы и стихи, работы о еврейской мысли, теории культуры и католической мистике. Складывается ли единое поле интересов?

– Думаю, да. С разных точек зрения я пытаюсь задавать один и тот же вопрос – о человеке. Что такое человек? что значит им быть? чем является человеческое существование в целом и чем оно является в современном мире? В этом смысле я не вижу противоречий между занятиями литератора, философа, литературоведа. Да, они пользуются разными языками, но задают похожие вопросы. Сходство есть и еще в одном. Современную поэзию, прозу и в еще большей степени науку о культуре часто обвиняют в том, что они стали слишком сложными, что наука о культуре не более понятна неподготовленному читателю, чем квантовая механика, а поэзия утратила простоту и напевность. Но мне кажется, что это не просто естественный, но и важный процесс. Во-первых, мы не проще, чем лежащий на дороге камень. И нет причин, почему человеческую душу и чувства проще понять, чем строение этого камня. Наоборот: мы пытаемся понять, пожалуй, самое сложное в мире – человека, и это понимание требует сложного языка. Во-вторых, и мир, в котором мы живем, тоже сложен. Он меняется так быстро, что мы часто перестаем понимать, что вокруг нас происходит. Это тоже запутанная ситуация, требующая и сложной науки, и непростого искусства.

– Вы окончили Еврейский университет. Ваши представления о литературе, науке, культуре сложились именно там?

– Мне кажется, они начали складываться раньше. Я учился в двух ленинградских школах: в бывшей гимназии принцессы Ольденбургской и в бывшей физико-математической «Анне Шуле». Физику я люблю до сих пор, но дело не в этом. Из школы я вынес общее представление, во-первых, о чрезвычайной сложности устройства мира, а во-вторых, о том, что эта сложность в значительной степени может быть осмыслена. Более того, еще тогда у меня стало складываться осознание того, что жить в этом мире, не пытаясь его понять, неправильно. После школы я еще несколько лет занимался физикой и лишь потом занялся литературой и философией. Хотя писать я начал задолго до этого, да и литературой мне хотелось заниматься еще со школы.

– Как прошла ваша абсорбция в Израиле?

– Я приехал в 1991 г. Это было непростое время. Чем я только не занимался: грузил арбузы, красил шерсть, таскал ящики с книгами… Переход от интеллигентной ленинградской среды к другому миру был травматичным, но он дал и более широкое понимание человека в его разных проявлениях, да и разнообразия и сложности человеческой культуры и жизни. А уже потом я поступил в Иерусалимский университет. Окончив докторантуру, начал преподавать в Хайфском университете. Понимание чего бы то ни было – это медленный процесс. Особенно понимание сложности, которую невозможно свести к простым лозунгам или формулам.

– А как такой взгляд соотносится с еврейской традицией? Часто можно услышать, что она стремится регламентировать наше поведение в мельчайших деталях…

– Если говорить о повседневной жизни, то у такого понимания традиционной еврейской культуры есть основания. Но это поверхностный слой, под которым лежит древнее и глубинное понимание сложности человеческого существования и тех моральных и поведенческих дилемм, перед которыми мы оказываемся. Если есть что-то, чем Талмуд не является, то это «Уставом гарнизонной и караульной служб». Обычно талмудическая дискуссия строится вокруг обозначения проблемы, цитирования и обсуждения различных точек зрения на нее и различных историй, с разных сторон ее освещающих. Разумеется, у кодификаторов и редакторов Вавилонского Талмуда были и свои взгляды почти на каждую из этих проблем; эти взгляды часто находили свое выражение в общей организации обсуждения, в предпочтении тех или иных выводов. Однозначные позиции часто высказываются и в наиболее древнем слое Талмуда – Мишне. И всё же в большинстве случаев, когда мы слышим: «Талмуд утверждает так-то» и далее цитата, – дальше можно и не читать. Скорее всего, авторы таких утверждений читали не Талмуд, а набор цитат. В традиционной еврейской культуре Талмуд читают и над ним размышляют всю жизнь. Как я попытался показать в книге «Евреи и Европа», подобным принципиально сложным образом видело мир и большинство крупных еврейских философов и писателей XX в.

– Когда вы начали интересоваться еврейской культурой?

– На этот вопрос нет однозначного ответа. В юности мы много чем интересуемся, интересы растут и затухают, так что у большинства наших интересов нет однозначного начала. Тем не менее бывают моменты, когда тот или иной интерес становится значимым. В перестроечные времена в Ленинграде существовало общество еврейской культуры. Среди прочего мы организовывали экспедиции по бывшим местечкам «черты оседлости», по следам знаменитых этнографических экспедиций Ан-ского. Я помню, как сидел в библиотеке Ленинградского политеха над томами дореволюционной Еврейской энциклопедии и готовил фактографическую часть маршрута. Но это были цифры, хотя и любопытные. А потом мы добрались до этих деревень, и всё наполнилось глубиной. Там были здания, в которых еще узнавались синагоги, дома, которые по определенным приметам можно было признать как еврейские, могильные камни с невероятной каменной резьбой. Не уверен, что кто-то из участников тогдашних экспедиций обладал достаточными знаниями, чтобы расшифровать смысл того, что там было изображено. Но это было и не так важно. Мы их фотографировали и перерисовывали. А еще во всех этих местах практически не было евреев. Целая уничтоженная нацистами цивилизация. И ее остатки у нас на глазах погружались в прошлое. Это было переживание бесконечного изумления и горечи.

– Сохранилось ли до сих пор что-нибудь от этого чувства?

– Думаю, что да. Мне кажется, что именно с тех пор, когда я слышу, как сами евреи пользуются словом «местечковый» в пренебрежительным смысле, умом я понимаю, что это происходит от невежества, но чувства это вызывает, как если бы я смотрел на человека, отплясывающего на могиле. Что же касается людей, которые оправдывают коллаборационистов или неонацистов, то тут уже подступает глухая ярость. Но это уже связано и с блокадой, и вообще со всем, что мы знаем про ту вой­ну, и с судьбами наших прошедших через нее родственников. Мы обязаны про это помнить. Тем более, что желающих переписать историю слишком много.

– Часто можно услышать, что наше время больше не нуждается в литературе, что оно требует действий, а не описаний…

– Уверен, что такое противопоставление неправомочно, поскольку литература и познание – это действие. Более того, это, так сказать, более «действенные действия», чем копать или копить деньги. Подумайте, сколь многое в России изменили Пушкин или Толстой. Другое дело, что современная литература всё чаще смешивается с шоу-бизнесом, с индустрией развлечений, да и сами писатели и критики всё меньше верят в свое дело. Но это не проблема литературы, а самообман нашего времени. Слово – это и есть действие. Не важно, слово познания или слово рассказа.

– Воспринимаются ли слово и рассказ подобным образом в традиционной еврейской философии и литературе или это подход XX в.?

– Воспринимаются. Мы же знаем, что, согласно Книге Бытия, мир сотворен Божественным словом. Что же касается рассказа, то расскажу старую хасидскую притчу. Когда основатель хасидизма, великий Бешт, хотел попросить о чуде, он шел в лес, находил тайное место, разводил костер и обращался к Творцу с тайными словами молитвы. И всё происходило по его слову. В следующем поколении умение развести огонь было утрачено, но место всё еще было известно, и в память о Беште чудо снова происходило по слову молящегося. Сменилось еще одно поколение, и знание тайных слов молитвы тоже было утрачено. Но потаенное место всё еще помнили, туда можно было прийти, попросить, и чудо происходило. Теперь же, говорил рабби Исраэль из Ружина, с которым обычно связывали эту историю, утрачены и тайные слова, и знание о месте, и знание, как развести огонь, и мы можем только рассказать эту историю; но когда мы ее рассказываем, чудо всё равно происходит. Это характерный для еврейской культуры взгляд на вещи: рассказывание истории – тоже действие. Очень значимое, почти чудесное, которое меняет мир и нас. Так и литература – это не выдуманный рассказ про не существовавших людей. Помните, Окуджава пел: «Вымысел не есть обман»? Литература – это не описание и не вымысел, хотя их, конечно, в ней хватает. В первую очередь это действие, с помощью которого, если воспринимать ее всерьез, мы можем менять и себя в этом мире, и мир вокруг нас.

– Вы говорите «чудо». Вы считаете, что литература наделена скрытой магией?

– Нет, я далек от того, чтобы рассуждать о «несказуемых» тайнах поэзии. У этого есть рациональные объяснения, сложные и многогранные, как и мир. Часть их я попытался сформулировать для тель-авивского литературного журнала «Артикль». Он есть в Сети, так что не буду повторяться. Но почему-то одну из основных причин я там не упомянул. Мы живем в мире, наполненном не только человеческим изуверством и лицемерием, но и абсурдными и фейковыми новостями. Кровавой клоунады становится всё больше, а голоса человечности звучат всё тише. В конечном счете люди начинают смотреть и на самих себя, и на окружающий мир через призму этих потоков информационного бреда и сквозь хор голосов, ретранслирующих весь этот бредовый мир через социальные сети. Литература же позволяет вырваться из этих сетей, миновать фильтр информационного безумия и ненависти, увидеть человеческое существование в мире и себя в нем гораздо более честным взглядом. В том числе вспомнить, что в мире существуют добро и зло. Что у человека есть душа, а не только интересы. И неважно, о чем идет речь в той или иной книге, момент чуда всё равно может произойти, когда сквозь бессмысленный шум информационной сферы высвечивается нечто более истинное. Это и есть то главное, к чему я стремлюсь, когда пишу.

 

Беседовала Яна ЛЮБАРСКАЯ