«И что нельзя беречься…»

…достоинство человека не позволяет ему мириться со злом, если даже он бессилен это зло предотвратить.

Анатолий Якобсон

 

Поэт Александр Тимофеевский, друживший с Анатолием Якобсоном в школьные и студенческие годы, вспоминал, с какой радостью однажды он читал стихи Давида Самойлова «Давай поедем в город, где мы с тобой бывали…», выделяя конечные строки, которые были в первой редакции стихотворения:

Что я наполнен словом,

Что я владею речью,

И что нельзя беречься,

И что нельзя беречься.

От себя скажу: радовался, потому что эти строки полностью рифмовались с его мироустройством, он владел речью и не берегся по жизни, чем бы ни занимался. И преподавая историю и литературу в московских школах, рассказывая школьникам о Пастернаке, противопоставляя его советским «революционным романтикам», воспевавшим насилие; и читая лекции о поэтах начала XX в. – Блоке, Ахматовой, Мандельштаме, Есенине, Маяковском и о том же Пастернаке. Или занимаясь литературоведением, когда всё о тех же поэтах писал статьи и книги, публикуя их за границей, или правозащитной деятельностью, за которую сажали в тюрьму и психиатрические больницы, ссылали в лагеря и – в лучшем случае – высылали из страны и лишали гражданства.

 

«Неправильный» учитель

После окончания истфака Московского государственного педагогического института он год проработал в школе № 689. Во 2-ю физико-математическую школу Москвы его привел знакомый Феликс Раскольников.

Новый учитель не вписывался в официально установленные для советской школы рамки. Учил думать, а не повторять клише из дистиллированных учебников. На уроках истории рассказывал об опричнине так, что завуч Герман Фейн опасался, что его выгонят за «антисоветскую пропаганду» (на уроке присутствовали две проверяющие дамы из горкома партии и из горотдела народного образования). На уроках литературы говорил о том, о чем умалчивали всё те же учебники.