«Не может быть ни счастья без свободы, ни свободы без мужества»

«Каким образом я, Раймон Арон, француз, еврей, находящийся в определенный момент истории, могу понять целое, атомом которого я являюсь среди миллионов других? Как я могу охватить целое, иначе как с одной из неисчислимого множества точек зрения».

Раймон Арон

 

Пристрастный зритель

В 1980 г. журналисты Жан-Луи Миссика и Доминик Вольтон взяли у Раймона Арона ряд интервью для канала «Антенн-2». И вскоре издали книгу «Пристрастный зритель» (в России вышла в 2005 г.). Арон говорил о самых главных, на его взгляд, событиях XX в. – и о приходе Гитлера к власти в Германии, и о создании Народного фронта, и о движении Сопротивления германской оккупации во Франции, и о гражданской войне в Испании, и о роли генерала де Голля, и о «новом курсе» президента Рузвельта, и о послевоенном разделе мира и «холодной войне» между Западом и Востоком, и об арабо-израильском конфликте, и о политике разрядки…

Но убежденный антикоммунист, философ, социолог, политолог и публицист, автор более чем 30 книг, один из самых выдающихся мыслителей Франции XX в., умудрившийся поссориться со всеми президентами IV и V Республик (за исключением Жискара д’Эстена), был не только пристрастным зрителем быстро текущего времени, но и непосредственным участником политических событий, о которых не просто рассказывал, но которые подвергал строгому бескомпромиссному анализу.

После победы во Франко-прусской войне 1870–1871 гг. генерал-фельдмаршалу Мольтке придворные историки задали вопрос: «Как писать о недавней победе и роли самого командующего?» – «Пишите правду, ничего, кроме правды, но не всю правду», – ответил граф. Раймон Арон всегда писал правду – искал истину. Мог ошибаться как человек и философ, но, в отличие от многих своих выдающихся современников, умел признавать свои ошибки.

 

Своими глазами

Весной 1930 г. при посредничестве Департамента французской культурной деятельности за границей он получил место ассистента французского языка в Кёльнском университете при известном профессоре Лео Шпицере. Шпицер был евреем, они быстро нашли общий язык, но бывали и ссоры – исключительно из-за горячности и вспыльчивости Арона.

В течение 1930/1931 академического года он читал лекции, писал статьи для газеты Libres Propos и журнала Europe и наблюдал, как канцлер Брюнинг пошел на переговоры с Гитлером, надеясь, что тот ограничится требованием вхождения в правительство нескольких своих соратников. Но лидер НСДАП рвался к власти, сметая всех и всё на своем пути. Кроме власти – и над Германией, и над миром, – его ничего не интересовало. И когда 30 января 1933 г., в роковой и для Германии, и для всего остального мира день, он стал рейхс­канцлером, начался процесс ликвидации всех германских демократических институтов с установлением тотального контроля над страной. Одновременно антисемитизм сделался краеугольным камнем государственной политики, которая затем распространилась на захваченные Германией страны Европы.

Все эти процессы Арон наблюдал своими глазами – выступал против нацизма всегда и везде, и как еврей, и как ученый, понимающий, к чему всё это может привести, не скрывая своего удивления перед тем, что в стране высокой культуры старый правящий класс  связывал надежды на возрождение независимости и могущества страны с хулиганами в коричневых рубашках.

 

«Я ненавидел этого человека» (из воспоминаний)

В июльском номере «Эроп» за 1932 г. я… констатировал, что «Германией уже стало почти невозможно управлять демократическим путем», и заявлял о неизбежности «авторитарного строя», еще не обязательно национал-социалистического. Тогда еще сохранялась альтернатива: Шлейхер или Гитлер, националисты или национал-социалисты…

Вероятно, почти все мы… недооценивали Гитлера. Разумеется, я ненавидел этого человека всем своим существом. Потому, что он был антисемитом, а я еврей? Отчасти мое еврейство было этому причиной, но в меньшей степени, чем можно подумать. Как оратор он вызывал мое неприятие; голос, действовавший на некоторых гипнотически, мне был почти невыносим; вульгарность, грубость отвращали; я не в силах был понять энтузиазма миллионов немцев. Гитлер дышал ненавистью, он воплощал зло, он означал для меня войну.

…в июне 1934 г. кризис, кульминацией которого стала «ночь длинных ножей», заставил многих очень умных людей усомниться в длительности правления Гитлера. Разница между Муссолини и Гитлером, сказал мне мой друг Эрик Вейль на другой день после кровавой бани 30 июня, заключается в том, что Гитлер – глупец (Dummkopf). Мы тогда еще не привыкли к чередованию апатии и лихорадочной активности, отличавшему фюрера.

Я искал объяснений… пассивности немцев: «Привыкшие к социальным бедствиям, многие утратили чувство нравственного протеста…». Дальнейшее развитие истории показало, что потеря чувства протеста не является особенностью немцев… Я недооценил природу гитлеровского антисемитизма, нечувствительного к аргументам такого рода. По крайней мере, я ошибался меньше многих других. Всем моим друзьям-евреям я советовал немедленно уезжать: в национал-социалистской Германии для них больше не было достойной жизни. В то время я не предвидел «окончательного решения» (Endlösung) – кто же мог вообразить его в 1933 г.?..

 

На пути к диктатуре

В 1957–1958 гг. он прочитал курс лекций о демократии и тоталитаризме, двух противоположных политических системах, утвердившихся в самых разных странах на самых разных континентах. В 1965-м собрал лекции в книгу, которая вышла в издательстве «Галлимар».

Арон подробно прослеживает путь установления диктатуры в советской России после разгона Учредительного собрания в 1918 г., когда значительная часть населения (купцы, священники, помещики) были лишены избирательных прав; фракционную борьбу в партии большевиков, которую жестко пресек Сталин, одержавший победу над соратниками Ленина и ставший безраздельным хозяином не только партии, но и страны в начале 1930-х гг. В центре его внимания – идеология и террор, то усиливающийся, то затихающий, но никогда не прекращающийся за все годы сталинского правления. Выделяя пять признаков тоталитаризма (однопартийная система; одна-единственная, государственная идеология; отсутствие свободных СМИ, которое ведет к монополии на информацию, и тотальная цензура; отсутствие частной собственности, которое привело к огосударствлению экономики; идеологический террор, когда любое прегрешение рассматривается властями как отступление от единственно правильной идеологии и потому влечет за собой наказание), он пытался осмыслить советский режим, вскрывая его антидемократический характер. Вот как отвечал ученый на вопрос, что такое тоталитаризм.

 

О тоталитаризме (прямая речь)

Что представляет собой феномен тоталитаризма? Как и все социальные явления, он, в зависимости от точки зрения наблюдателя, может получить много различных определений. Вот какими мне видятся пять его основных признаков:

1. Тоталитаризм возникает в режиме, предоставляющем какой-то одной партии монопольное право на политическую деятельность.

2. Эта партия имеет на вооружении (или в качестве знамени) идеологию, которой она придает статус единственного авторитета, а в дальнейшем – и официальной государственной истины.

3. Для распространения официальной истины государство наделяет себя исключительным правом на силовое воздействие и на средства убеждения. Государство и его представители руководят всеми средствами массовой информации – радио, телевидением, печатью.

4. Большинство видов экономической и профессиональной деятельности находится в подчинении государства и становится его частью. Поскольку государство неотделимо от своей идеологии, то почти на все виды деятельности накладывает свой отпечаток официальная истина.

5. В связи с тем, что любая деятельность стала государственной и подчиненной идеологии, любое прегрешение в хозяйственной или профессиональной сфере сразу же превращается в прегрешение идеологическое. Результат – политизация, идеологизация всех возможных прегрешений отдельного человека и, как заключительный аккорд, террор, одновременно полицейский и идеологический.

Определяя тоталитаризм, можно, разумеется, считать главным исключительное положение партии, или огосударствление хозяйственной деятельности, или идеологический террор. Но само явление получает законченный вид только тогда, когда все эти черты объединены и полностью выражены…

В XX в. есть авторитарные режимы, но не однопартийные, и есть однопартийные режимы, не ставшие тоталитарными, не занимающиеся распространением официальной идеологии, не стремящиеся охватить своей идеологией все виды деятельности. Есть однопартийные режимы, где государство не поглощает общество, а идеология не имеет патологического размаха, характерного для советского режима.

 

Свобода и равенство несовместимы

В 1963 г. он прочел в Калифорнийском университете (Беркли) цикл лекций, посвященных свободе. В 1965 г. его книга «Эссе о свободах» вышла в старейшем французском издательстве Calmann-Levy, основанном в 1836 г. (в России вышла в 2005-м). Тема вечная и неисчерпаемая, о которой писали до Арона, пишут и будут писать после него. Решив обратиться к давнему спору о так называемых формальных и реальных свободах, он подверг анализу ценность популяризируемой марксистами идеи о том, что «формальные» свободы – политические, личные, духовные – не имеют существенного значения, что только революция, затрагивающая собственность на средства производства, способна по своей природе обеспечить реальную свободу, а следовательно, и социальное равенство. Писал о том, что угрожает свободе, а в конце книги дал свой ответ на этот вопрос: «Социалистические общества не осуществили равенство, к которому они стремились, но они выбросили все наши свободы, личные и политические. Пусть их пример послужит нам уроком: ни генетика, ни общество никогда не обеспечат всем одинаковую способность достичь совершенства или встать в первый ряд. Догматический эгалитаризм тщетно пытается насиловать природу, биологическую и социальную, он приводит не к равенству, а к тирании».

 

Что угрожает свободе (прямая речь)

Свободы, которые сегодня находятся под наибольшей угрозой, – это свободы, отстаиваемые либералами. Два рода свободы, считающиеся типичными для индустриального века, суть свободы-способности, а также свобода партии, государства или человечества – Прометеево орудие господства над природой и обществом. Главная угроза в наш век – это, конечно, угроза тоталитаризма, режима, в котором монополистическая, т. е. партийная организация претендует на охват своей властью всего бытия и одновременно отказывает всякой другой организации в праве на существование. Техническое общество необходимо обладает некоторыми чертами, которые прежде назвали бы коллективистскими.

Индивиды должны объединяться, чтобы действовать, и именно группы – как в экономической конкуренции, так и в политическом соревновании – противостоят друг другу, ведут переговоры и, наконец, достигают компромисса. Более того, ответственность государства за обеспечение полной занятости и экономического роста отныне официально провозглашена и принята даже в странах с так называемым капиталистическим строем; в то же время социальные права и свободы-способности смешались с основными свободами, что неверно, если строго следовать словарному понятию, но соответствует социальной логике.

Некоторые умы стали в результате опасаться лишь крайностей Прометеевой гордыни, забывая о том, что эти крайности имеют причинами чаще всего людское нетерпение и сочтенный нетерпимым разрыв между целями, задаваемыми себе современными обществами, и достигнутой степенью их реализации.

Против обесценивания так называемых формальных свобод, против подавления всех свобод под предлогом создания от начала до конца социального порядка, требуемого нашим идеалом или законом Истории, неустанно будут предупреждать основатели американской Конституции и вечная ценность плюрализма, благодаря которому власть останавливает власть. Управители зависят от управляемых в день выборов, я зависим от финансового инспектора в сфере налогов, но этот последний зависит от законодателей, которые частично зависят от меня, а я и они в случае спора – зависим от судей. В некотором смысле, идя наперекор модным тенденциям, я сказал бы, что чем больше «реальные свободы» кажутся, будь то справедливо или нет, органической частью свободы, тем важнее подчеркнуть, что так называемые формальные свободы, личные или политические, отнюдь не являются иллюзорными – они дают незаменимые гарантии против Прометеева нетерпения или тоталитарных амбиций.

 

Подводя итоги

В конце 1970-х Арон стал подводить итоги.

Он родился 14 марта 1905 г. в провинции Лотарингия в старинном городке Рамбервиллер. Его родителями были Гюстав Эмиль Арон и Сюзан Леви, отец был профессором юриспруденции, мать занималась домашним хозяйством. В 19 лет Раймон поступил в Высшую нормальную школу, одно из самых престижных высших учебных заведений Франции. Потом были университеты в Кёльне и Берлине, где он читал лекции, а после возвращения на родину – работа в Университете Гавра, Нормальной школе в Сен-Клу и перед самой войной, после защиты двух диссертаций («Введение в философию истории» и «Критическая философия истории»), чтение лекций по социальной философии в Университете Тулузы. А когда началась Вторая мировая, он пошел воевать, сражался с немцами в рядах военно-воздушных сил Франции. Когда нацисты оккупировали Париж, сумел выбраться в Лондон, где редактировал ежемесячный журнал La France libre.

Когда Франция избавилась от нацистов и стала свободной, Арон опять читал лекции, но уже в Сорбонне, сотрудничал не только с газетами и журналами, но и с радио, писал книги и статьи, которые порой вызывали ожесточенные споры. В 1947 г. он стал политическим обозревателем старейшей (основана в 1826 г.) ежедневной газеты Le Figaro. В конце 1970-х был сотрудником еженедельного информационно-политического журнала L’Express. В 1978 г. вместе с Жан-Клодом Казановой основал собственный журнал Commentaire – журнал идей и дискуссий, девизом которого стало изречение Перикла «Не может быть ни счастья без свободы, ни свободы без мужества».

На протяжении всей жизни Арон вел интеллектуальные споры с однокашником по Высшей нормальной школе в Париже Жан-Полем Сартром, был знаком с выдающимся философом и писателем Поль-Ивом Низаном, религиозным мыслителем и философом Симоной Вейль, социологом, философом и публицистом Пьером Бурдье, первым президентом Пятой республики генералом де Голлем и другими интеллектуалами и политиками Франции.

Жизнь болталась у него за спиной, как заплечный мешок, в котором было перемешано всё – рождения и смерть близких людей, литературная дружба и человеческие размолвки, встречи и расставания. Утешало, что за свою долгую жизнь он написал немало книг и множество статей; что написанное им читали и перечитывали не только в его любимой Франции – в мире; что впечатал свое имя в интеллектуальную историю человечества. Тешила мысль, что многим читателям его труды помогли разобраться в вопросах, которые из века в век волнуют всё человечество. Да, иногда он ошибался, но всегда пытался понять – в чем, и, по возможности, исправлять ошибки.

 

Французский гражданин, но еврей (прямая речь)

Мне повезло иметь в молодости трех друзей, чье превосходство надо мной я не мог скрыть от себя: это Жан-Поль Сартр, Эрик Вейль и Александр Кожев… Общение с этими тремя исключительными людьми, один из которых стал «священным чудовищем», а двое других провели жизнь почти в безвестности, уберегло меня от иллюзий.

Разумеется, восхищение этими незаурядными умами боролось во мне с сомнением. Но восхищение помешало мне ставить перед собой чрезмерно высокие цели, а значит, страдать от несоответствия между честолюбивыми замыслами и творческими результатами. Уже через несколько недель или месяцев после написания своих книг я дистанцируюсь от них. Пожалуй, наиболее длительное авторское удовлетворение мне принесли «Введение в философию истории», «Опиум интеллектуалов», «Мир и война» и «Клаузевиц».

Ни одна из моих книг не удовлетворяет меня вполне. Несовершенство моих произведений, даже относительно уровня, к которому я стремлюсь, не слишком тяготит меня теперь, когда настало время подвести итоги…

Я солгал бы, сказав, что мнения других людей обо мне и моих сочинениях отныне стали мне безразличны…

Я имею право получать удары, ибо время от времени сам их наношу – стараясь делать это как можно реже, потому что время полемик для меня закончилось. Но – кто знает, почему? – иногда я испытываю потребность разоблачать те или иные мистификации и продолжать схватку, для которой уже не хватает сил. Я охотно передам факел другим.

Я никогда не мечтал помериться силами с титанами прошлого; напротив, находил удовольствие в том, чтобы их цитировать, истолковывать, продолжать…

«Что не дает успокоиться Раймону Арону?» – писал когда-то Виансон-Понте в газете «Монд», на полосе, отведенной разбору «Этапов развития социологической мысли». Успокоиться в прежние времена мне не давала миссия, завещанная мне потерпевшим жизненный крах отцом...

Наилучшим ли образом распорядился я своими возможностями? Общаясь с философами высокого уровня, я знал, что никогда не стану одним из них.

О каких ненаписанных книгах мне стоило бы сожалеть? Возможно, некоторые мои читатели ответят, что это прежде всего книга о Марксе. Так думают многие, но я не уверен, что могу с этим согласиться…

Оставим в покое мои сожаления о несделанном. Если предположить, что кто-то завтра даст себе труд прочитать меня, он найдет в написанном мною анализы, стремления и сомнения, заполнявшие сознание человека, проникнутого историей. Этот человек – французский гражданин, но еврей…

 

Финал

Почетный доктор Гарвардского, Базельского, Брюссельского университетов, иностранный почетный член Американской академии искусств и наук, вице-президент Международной социологической ассоциации, член-корреспондент Британской академии, член французской Академии моральных и политических наук, лауреат Премии им. Алексиса Токвиля за гуманизм и Премии им. Эразма Роттердамского, французский гражданин, еврей Раймон Арон ушел из этой жизни 17 октября 1983 г. и был похоронен на одном из самых известных кладбищ Парижа – Монпарнас, где хоронят знаменитых политиков, военных, писателей, философов, художников и актеров, прославивших Францию.

 

Своим путем

О Раймоне Ароне спорили, писали и говорили на всем протяжении его творческой жизни. Может быть, лучше всего о нем сказал его коллега, известный американский ученый Эдвард Шилз, утверждавший, что Раймон Арон прошел путь от открытого социалиста в юности до «самого настойчивого, самый сурового и самого культурного критика марксизма и социалистического – или, точнее, коммунистического – общественного строя XX века».

 

Юрий КРАМЕР