Поэт кисти

К 135-летию со дня рождения Марка Шагала

© STAFF/AFP

Боже мой, ночь приближается.

Веки мои опять до утра не сомкнутся,

и опять я буду писать

картины для Тебя –

о земле и о небе.

Марк Шагал

 

Вероятно, вы видели картины Марка Шагала в музеях Парижа, Нью-Йорка, Мадрида, Лондона, Кёльна, Чикаго, Москвы, Ниццы, Эйндховена, Базеля и других городов. Или сделанные им настенные мозаики, шпалеры в здании Кнессета в Иерусалиме, панно в «Метрополитен-опере» Нью-Йорка, плафон в парижской «Гранд-опере», витражи в соборах и синагогах разных стран.

Я расписал плафон и стены –

танцоры, скрипачи на сцене,

зеленый вол, шальной петух...

А вы знаете, что Шагал был не только художником, но и писал оригинальные стихи, эссе на идише, русском и французском, оставил интересную автобиографическую прозу? Путешествие, «прошагивание» по этим шагаловским страницам позволяет дополнить его творческий портрет, лучше понять, чем он жил, дышал, с какими трудностями и радостями сталкивался и о чем говорит в своих картинах.

 

Тот город дальний

Моше (ставший Марком много позднее – в Париже) родился в местечке Лиозно, недалеко от Витебска, в бедной – полукрестьянской, полурабочей – хасидской семье. «У моего отца были голубые глаза и мозолистые руки. Он работал и молился. Молился и молчал».

Детство и юность Шагал провел в провинциальном Витебске, более 50% населения которого в конце ХIХ в. составляли евреи. Это время оставило неизгладимый след, любовь к этому городу художник пронес через всю жизнь, воспевая его в своих картинах, стихах и мемуарах.

Во мне звенит

тот город дальний,

церквушки белые…

и синагоги. Двери

распахнуты. В расцветший сад – в зенит

взлетает жизнь, на шумных крыльях рея.

Или вот из стихотворения «Ангел над крышами»:

Ты помнишь ли меня, мой город,

мальчишку, ветром вздутый ворот.

Река, из памяти испей-ка

и вспомни въявь юнца того,

что на твоих сидел скамейках

и ждал призванья своего…

А ночью – ангел светозарный

над крышей пламенел амбарной

и клялся мне, что до высот

мое он имя вознесет...

А в 1944 г. писал в стихотворении в прозе, опуб­ликованном в нью-йоркском еврейском еженедельнике «Эйникайт»: «Как давно, мой город любимый, я не видел тебя, не слыхал, не беседовал с облаками твоими, не опирался о заборы твои. Подобный грустному вечному страннику – дыханье твое я переносил с одного полотна на другое, все эти годы я обращался к тебе, ты мерещился мне как во сне… Жизнь прошла не с тобой, но не было, город, картины, в которую я не вдохнул бы твой дух, не было краски такой – не светящейся твоим светом».

 

«Художник! Куда это годится?»

В книге «Моя жизнь» Шагал с юмором рассказывает, как в детстве выбирал для себя будущую профессию. Пойти в певцы? Скрипачи? Танцоры, поэты? Не знал, куда податься. Впрочем, евреев не принимали даже в городскую гимназию: «Моя отважная мама тут же отправилась к учителю. Он – наш спаситель, единственный, с кем можно договориться. Пятьдесят рублей – не так уж много. Я поступаю сразу в третий, в его класс».

Шагал любил рисовать. Но «слово „художник“ было таким диковинным, книжным, будто залетевшим из другого мира, – может, оно мне и попадалось, но в нашем городке его никто и никогда не произносил. Это что-то такое далекое от нас! И сам я никогда бы на него не натолкнулся. Но однажды ко мне пришел в гости приятель. Обозрев картинки на стенах, он воскликнул:

– Слушай, да ты настоящий художник!

– Художник? Кто, я – художник? Да нет… Чтобы я…»

Затем Марк вспомнил, что где-то видел вывеску «Школа живописи и рисунка художника Пэна», и решил, что должен поступить в эту школу. Ни приказчиком, ни бухгалтером он не будет. Не зря все время чувствовал: должно случиться что-то особенное.

В один прекрасный день, когда «мама сажала в печку хлеб на длинной лопате, я подошел, тронул ее за перепачканный мукой локоть и сказал:

– Мама… я хочу быть художником… Посуди сама, разве я такой, как другие? На что я гожусь? Я хочу стать художником. Спаси меня, мамочка. Пойдем со мной. Ну, пойдем! В городе есть такое заведение, если я туда поступлю, пройду курс, то стану настоящим художником. И буду так счастлив!

– Что? Художником? Да ты спятил. Пусти, не мешай мне ставить хлеб.

– Мамочка, я больше не могу. Давай сходим!

– Оставь меня в покое».

И все-таки они пошли к Иегуде Пэну (см. «ЕП», 2017, № 3). Шагал недолго пробыл в его студии, но всегда сохранял теплые чувства к первому учителю, посвятил ему стихотворение.

Родным было трудно принять «художницкий» выбор Шагала: «…дедушка, так же как моя морщинистая бабуля, и вообще все домашние просто-напросто не принимали всерьез мое художество (какое же художество, если даже не похоже!) и куда выше ценили хорошее мясо».

Сестры Марка приспосабливали его этюды под половые коврики – холсты такие плотные: «Милое дело! Вытирайте ноги – полы только что вымыты. Мои сестрицы полагали, что картины для того и существуют, особенно если они из такой удобной материи. Я чуть не задыхался. В слезах собирал работы и снова развешивал… но кончилось тем, что их унесли на чердак и там они заглохли под слоем пыли».

Мама пыталась отговорить Шагала от «художеств»: «„Посмотри, мама, как тебе нравится?“ Один Господь знает, какими глазами она смотрит на мою картину! Я жду приговора. И, наконец, она медленно произносит: „Да, сынок, я вижу, у тебя есть талант. Но послушай меня, деточка. Может, все-таки лучше тебе стать торговым агентом? Мне жаль тебя. С твоими-то плечами. И откуда на нас такая напасть?“».

Лишь только дядя Шагала, парикмахер Зюся, единственный из всей родни гордился Марком «перед соседями и даже перед Господом, не обошедшим благостью и наше захолустье». Однако и Зюся, когда Марк написал его портрет и подарил ему, «взглянул на холст, потом в зеркало, подумал и сказал: „Нет уж, оставь себе!“».

А мать невесты, жена витебского ювелира, даже когда Шагал уже стал начинающим художником, увещевала дочь: «Пропадешь ты с ним, доченька, пропадешь ни за грош. Художник! Куда это годится? Что скажут люди?»

В 19 лет Шагал решил отправиться «навстречу новой жизни» – уехать в Петербург. На отцовские расспросы отвечал, что хочет поступить в школу искусств. «Какую мину он скроил и что сказал, не помню точно. Вернее всего, сначала промолчал, потом, по обыкновению, разогрел самовар, налил себе чаю и уж тогда, с набитым ртом, сказал: „Что ж, поезжай, если хочешь. Но запомни: денег у меня больше нет (дал ему на дорогу немного денег. – А. К.). Сам знаешь. Это все, что я могу наскрести. Высылать ничего не буду. Можешь не рассчитывать“».

Но у Шагала была огромная жажда рисовать: «Меня дожидаются зеленые раввины, мужики в бане, красные евреи, добродушные, умные, с тросточками, мешками, на улицах, в лавках и даже на крышах». «Все равно, – подумал я, – с деньгами или без – неважно. Неужели никто не напоит меня чаем? И неужели я не найду хоть корку хлеба где-нибудь на скамейке или на столике?.. Главное – искусство, главное – писать, причем не так, как все… я не сомневался, что, став художником, выйду в люди».

 

По ночам снился хлеб с колбасой

Чтобы жить в столице Российской империи, еврею нужно было иметь не только деньги, но и особый вид на жительство. Через знакомого купца отец достал Марку временное разрешение: будто бы он ехал получать товар для этого купца.

Шагал пытался поступить в Училище технического рисования барона Штиглица, но провалился на экзамене. Поступил без экзамена в школу Общества поощрения художеств. Даже оказался в числе четырех стипендиатов и в течение года получал по десять рублей в месяц. Но в обучении его многое не устраивало: «Я добросовестно трудился, но удовлетворения не было… Хотя со всех сторон меня только хвалили. Нет, продолжать эту канитель не имело никакого смысла». Ходил в Петербурге в школу известного живописца Льва Бакста, но и там все было сложно: «Наверно, я вообще не поддаюсь обучению. Или меня не умели учить. Недаром же еще в средней школе я был плохим учеником. Я способен только следовать своему инстинкту. Понимаете? А школьные правила не лезут мне в голову».

В Петербурге Марку приходилось очень тяжело: жил без всяких прав «и без гроша в кармане». Недоедал, так что время от времени падал в голодные обмороки прямо на улице. Не один год ему снился по ночам хлеб с колбасой. Долго мыкался, не имея крыши над головой. Снять комнату было не по карману, приходилось довольствоваться углами с храпящими и пьяными соседями. Одно время даже своей кровати у него не было. Приходилось делить ее с «одним мастеровым». В скитаниях по углам, в мечтах о будущем ему «представлялась большая и пустая комната. Только кровать в углу, и на ней я лежу один».

Однажды его арестовали в столице за отсутствие пропуска. Паспортный начальник ждал взятку – не получив ее (Шагал не понял, что надо делать), посадил его в тюрьму: «Господи! Наконец мне спокойно. Уж здесь-то, по крайней мере, я живу с полным правом. Здесь меня оставят в покое, я буду сыт и, может быть, даже смогу вволю рисовать? Нигде мне не было так вольготно, как в камере… Мне нравился цветистый жаргон воров и проституток. И они не задирали, не обижали меня! Напротив, относились с уважением».

 

Винавер

Всю жизнь Шагал с благодарностью вспоминал тех благодетелей, кто помогал ему. Особо отмечал Максима Винавера, известного юриста, депутата I Госдумы, одного из лидеров Партии кадетов, деятеля еврейского национального движения: «Человек, который был мне близок, почти как отец. Помню его лучистые глаза, брови, которые он медленно сдвигал или поднимал, тонкие губы, светло-шатеновую бородку и благородный профиль, который я – по своей несчастной робости! – так и не решился нарисовать. Несмотря на всю разницу между моим отцом, не уходившим от дома дальше синагоги, и г-ном Винавером, народным избранником, они были чем-то похожи. Отец родил меня на свет, Винавер сделал из меня художника. Без него я, может быть, застрял бы в Витебске, стал фотографом и никогда бы не узнал Парижа».

Винавер всячески поддерживал Шагала, поселил в помещении редакции журнала, мечтал увидеть в нем «второго Антокольского». Был первым, кто купил у Марка две картины. Ему «понравились бедные евреи, толпой идущие из верхнего угла моей картины за женихом, невестой и музыкантами». Винавер взялся платить художнику ежемесячное пособие, позволившее ему переехать в столицу мировой живописи.

 

Париж

Здесь всему пришлось учиться заново, и прежде всего самому ремеслу. Шагал не стал разыскивать адресов академий, не искал встреч с профессорами: «Никакая академия не дала бы мне всего того, что я почерпнул, бродя по Парижу, осматривая выставки и музеи, разглядывая витрины… но легче всего мне дышалось в Лувре. Меня окружали там давно ушедшие друзья. Их молитвы сливались с моими… Я как прикованный стоял перед Рембрандтом, по многу раз возвращался к Шардену, Фуке, Жерико». Он «понял, почему никак не мог вписаться в русское искусство. Почему моим соотечественникам остался чужд мой язык. Почему мне не верили. Почему отторгали меня художественные круги. Почему в России я всегда был пятым колесом в телеге. Почему все, что делаю я, русским кажется странным, а мне кажется надуманным все, что делают они…». И в России он с малых лет «постоянно чувствовал – мне постоянно напоминали! – что я еврей. Представлял ли я работы на выставку молодых художников, их либо не принимали вовсе, либо если и вешали, то в самом невыгодном, в самом темном углу. Предлагал ли… несколько картин на выставку „Мира искусства“ (художественное объединение России. – А. К.), они преспокойно оседали дома у кого-нибудь из устроителей, тогда как любого, самого захудалого русского художника приглашали присоединиться к кружку. И я думал: все это только потому, что я еврей, чужой, безродный».

Жизнь во французской столице тоже была непростой. Шагал описывает тяжелые будни, ночи за работой, рядом с тускло горевшей керосиновой лампой. Друзья из парижских художественно-литературных кругов иногда угощали его обедом и не давали упасть духом. Картины Шагала тогда никто не покупал. Да он и не надеялся их продать. Но «Париж! Само название звучало для меня, как музыка… я недаром вырвался из гетто и здесь… в Европе стал человеком».

 

«Я здесь чужой»

Перед Первой мировой вой­ной Шагал приехал домой, в Витебск, чтобы повидать родных и встретиться со своей девушкой. И тут началась вой­на. С Парижем пришлось надолго попрощаться. Зато Марк женился на Белле Розенфельд. Она стала его музой. «Без вдохновляющего присутствия этой женщины я не написал бы ни одной картины, не создал бы ни единой гравюры», – рассказывал он в интервью французскому журналисту Жаку Генне.

По мобилизации Шагал снова попал в Петербург, где занимался делопроизводством. Вспоминал, как однажды стал свидетелем погрома в центре города. Бесчинствовала банда солдат. Они разгуливали по улицам в шинелях нараспашку, без погон, и развлекались тем, что сбрасывали прохожих с мостов в воду. Звучали выстрелы. Художнику захотелось увидеть все своими глазами. «Фонари не горят, жутковато… Вдруг из-за угла прямо передо мной вырастают громилы – четверо или пятеро, вооруженные до зубов. Обступают меня и без околичностей:

– Жид?

Я колебался секунду, не больше. Ночь. Откупиться нечем, отбиться или убежать не смогу. А они жаждут крови. Моя смерть была бы бессмысленной. Я хотел жить.

– Ну, так проваливай подобру-поздорову».

Не теряя времени, Шагал поспешил дальше в центр, где бушевал погром.

Затем грянула Февральская революция. Первой мыслью Марка было: «Больше не придется иметь дело с паспортистами». Потом Ленин перевернул Россию «вверх тормашками, как я все переворачиваю на своих картинах... Охотно забыл бы и о тебе, Владимир Ильич Ленин, и о Троцком…» Впрочем, тогда революция всколыхнула Шагала «всей силой, овладевающей личностью, отдельным человеком, его существом, перехлестывая через границы воображения и врываясь в интимнейший мир образов, которые сами становятся частью революции».

Познания Шагала в марксизме «не шли дальше того, что Маркс был еврей и носил длинную седую бороду», но его захватил революционный вихрь. Он стал комиссаром искусств Витебска, позже организовал в городе народную художественную школу. Но противоречий с новой властью хватало. Так, например, Марк описывает установку памятников Марксу: «Бедный мой Витебск! Когда в городском саду воздвигали одно такое изваяние, дело рук учеников моей школы, я стоял за кустами и посмеивался. Где теперь этот Маркс? Где скамейка, на которой я когда-то целовался? Куда мне сесть и скрыть свой позор? Но одного Маркса было мало. И на другой улице установили второго. Ничуть не лучше первого. Громоздкий, тяжелый, он был еще неприглядней и пугал кучеров на ближней стоянке. Мне было стыдно. Но разве я виноват?»

Позже Шагал работал в Москве, сделал несколько панно для Еврейского камерного театра. Но нарастало понимание, что «мне здесь плохо… Ни царской, ни советской России я не нужен. Меня не понимают, я здесь чужой». Как отмечают в книге «Марк Шагал» исследователи Инго Ф. Вальтер и Райнер Метцгер, «уважения к своей страсти ко всему необычному не хватало Шагалу при новом порядке; тоталитарной тенденции стричь всех под одну гребенку были чужды призывы Шагала отдаться во власть фантазии. Без денег, без успеха, без перспектив ему не было смысла оставаться в стране».

Между тем во Франции в это время росло поколение художников-сюрреалистов, в Германии развивался экспрессионизм, Шагал стал знаменитостью, его картины продавались за большие деньги.

В 1922-м семья Шагала покинула советскую Россию. Знавший Марка нарком просвещения А. Луначарский помог с отъездом. Шагал снова поселился в Париже. После нацистской оккупации Франции перебрался на юг страны, а затем в Нью-Йорк по приглашению Музея современного искусства. После вой­ны вернулся во Францию.

Однако он всегда сохранял к родной земле теплые чувства:

Я слово тихое скажу:

Страна моя в снегах с тропою,

моя душа навек с тобою –

пока живу,

пока дышу…

Кстати, что интересно: особенность шагаловских воспоминаний – написаны они им еще в молодом возрасте и завершаются 1922 г., когда он уехал из России.

 

«Еврей я всегда»

Шагаловская поэзия… Поэт Андрей Вознесенский подчеркивал, что Шагал «был поэтом от рождения. В фантастических плоскостях его картин летают зеленые беременные козы, красные избы и парят влюбленные. Его кочевой Витебск летал по миру. Говорят, что обычно у художника язык в пальцах, что он разговорчив лишь на полотне. Шагал был художником, поэтом и в слове… Удивительное совпадение его строф с его живописью…». Андрей и Марк сотрудничали. Вознесенский перевел на русский несколько стихотворений Шагала. А Шагал делал рисунки к стихотворению Вознесенского «Зов озера» («Гетто в озере. Гетто в озере. Три гектара живого дна»).

В картинах Марка Шагала очень заметно его национальное еврейское самосознание. А в его слове оно еще заметнее. «Как бы то ни было – еврей я всегда...», «У нас с вами одна страсть: евреи» – такие фразы из писем и выступлений отчетливо передают строй его мыслей и самоидентификации. В выступлении 1935 г. особо подчеркивал: «Именно сейчас, в эту страшную пору, когда в моду снова входит антисемитизм, я еще раз хочу подчеркнуть, что я – еврей. При том что – интернационалист по духу, но не в пример революционерам-профессионалам, с презрением отряхивающимся от своего еврейства».

В 1944-м горячо призывал еврейскую общественность к консолидации, извлечению уроков из трагедии: «Наступает пора, давно пришло уже время действий… Почему, почему мы спохватываемся только на баррикадах или уже в гетто – перед смертью? Почему – не пока мы живем? Почему сегодня приходится нам вновь доказывать наш гений и нашу жизнеспособность – в многочисленных гетто, восстаниях, в Сопротивлении? А в обыденной жизни, покуда над нами топор не навис, мы – враги сами себе и друг другу. И как часто охватывает меня отчаянье».

В стихотворении «Корабль» восторженно приветствовал создание Израиля:

Две тыщи лет – срок моего изгнанья…

Из года в год, пока плясала нежить,

я жил, слезами сердце ослепя,

я ждал – две тыщи лет! – чтобы утешить

тобою сердце: увидать тебя.

«В Израиле мне открылась Библия и еще что-то такое, что есть часть моего существа» («Миссия художника»).

Стихотворение «Памяти художников – жертв голокауста»:

Я вижу дым,

огонь и газ, всходящие в лазурь

и облак мой вдруг сделавшие черным.

Я вижу вырванные волосы и зубы.

И ярость – мой отныне колорит.

В пустыне, перед грудами обувок,

одежд, золы и мусора – стою

и бормочу свой Кадиш.

 

«Не будь я евреем – не был бы художником»

При спорах в еврейских художественных кругах Шагала причислили к группе еврейских живописцев. В 1920 г. в статье «Листки», реагируя на это, он не поддерживал определение «еврейская живопись»: «...было японское искусство, египетское искусство, персидское, греческое. Но начиная с Ренессанса национальная живопись постепенно исчезает. Приходят художники – индивидуальности, граждане той или иной страны, родившиеся там или тут…»

При этом, однако, подчеркивал, что его очень занимает открывать «Новый Свет» – любимый им еврейский мир местечек – «мои улочки, сутулые старожилы-селедочники, зеленые евреи, тетки с их расспросами и приставаниями: „Ты ведь, слава богу, уже большой...“». И размышлял: «Не будь я евреем (в том самом смысле, который я вкладываю в это слово) – я бы не был художником или был бы совсем другим… Сам для себя я прекрасно знаю, на что этот народец способен. Но я так, увы, скромен, что и сказать не могу – на что он способен. Шутка сказать, что он, этот народец, создал. Захотелось ему – создал Христа и христианство. Захотелось ему – дал Маркса и социализм. Так возможно ли, чтобы он не явил миру живопись? И явит! Убейте меня, если нет».

А уже в 1935 г. он делился в своем выступлении раздумьями, «что мы должны сделать для еврейского искусства». Отмечал, что с конца ХIХ столетия евреи, «словно с цепи сорвавшись… бурно врываются в мир со своим искусством», но «об этом искусстве мало кто знает». Упрекал еврейскую интеллигенцию в отсутствии интереса к еврейской живописи. Причины мук ее рождения известны. Одна из заповедей: «Не делай себе кумира». «Но мы, сегодняшние евреи, восстаем против этого, не желаем больше мириться с таким положением, хотим быть не только „народом Книги“ – „ам-хасефер“, – но и „народом Искусства“».

 

Плоды рук

«Десятки лет моего витания в небесах хорошо показали мне то, что происходит на земле...», – констатировал Марк Шагал.

Плоды рук моих

западут, может быть, в душу

человека, который пожелает на них взглянуть.

Этим светом освещен мой путь, –

писал в стихотворении «Я удалился» один из крупнейших художников ХХ столетия.

 

Александр КУМБАРГ

Уважаемые читатели!

Старый сайт нашей газеты с покупками и подписками, которые Вы сделали на нем, Вы можете найти здесь:

старый сайт газеты.


А здесь Вы можете:

подписаться на газету,
приобрести актуальный номер или предыдущие выпуски,
а также заказать ознакомительный экземпляр газеты

в печатном или электронном виде

Поддержите своим добровольным взносом единственную независимую русскоязычную еврейскую газету Европы!

Реклама


«Отпусти мой народ!»

«Отпусти мой народ!»

Десять лет назад не стало Якоба Бирнбаума

Болевая точка судьбы

Болевая точка судьбы

К 110-летию со дня рождения Гретель Бергман

«Он принес на телевидение реальность»

«Он принес на телевидение реальность»

К 100-летию со дня рождения Вольфганга Менге

«Я привык делить судьбу своего героя еще до того, как написал роман»

«Я привык делить судьбу своего героя еще до того, как написал роман»

Беседа с израильским писателем и драматургом Идо Нетаньяху

«Один из самых сложных людей»

«Один из самых сложных людей»

120 лет назад родился Роберт Оппенгеймер

Апрель: фигуры, события, судьбы

Апрель: фигуры, события, судьбы

Смех сквозь слезы

Смех сквозь слезы

90 лет назад родился Михаил Жванецкий

«Он сохранил жизнь миллионам людей»

«Он сохранил жизнь миллионам людей»

170 лет назад родился Пауль Эрлих

«А всё-таки Яшка гений!»

«А всё-таки Яшка гений!»

К 110-летию со дня рождения Якова Зельдовича

Бог говорит на идише. Год среди ультраортодоксов

Бог говорит на идише. Год среди ультраортодоксов

Тувия Тененбом об (анти)сионизме ортодоксов в Израиле и их реакции на 7 октября

34-й президент

34-й президент

К 55-летию со дня смерти Дуайта Эйзенхауэра

Март: фигуры, события, судьбы

Март: фигуры, события, судьбы

Все статьи
Наша веб-страница использует файлы cookie для работы определенных функций и персонализации сервиса. Оставаясь на нашей странице, Вы соглашаетесь на использование файлов cookie. Более подробную информацию Вы найдете на странице Datenschutz.
Понятно!