«Вся моя жизнь – это лишь игра случая»

Бытует мнение, что на детях талантливых людей природа порой «отдыхает». Вряд ли это касается семьи известного советского композитора Кирилла Молчанова и актрисы Марины Пастуховой-Дмитриевой. Их дочь Анна Дмитриева стала известной теннисисткой и популярным спортивным комментатором на Центральном телевидении, а сын Владимир Молчанов, по сути, вершил историю этого телевидения, став на нем создателем и ведущим одной из самых популярных передач «До и после полуночи». Не все знают, что Молчанов – не только телевизионщик и радиоведущий, но и известный журналист: работал в Агентстве печати «Новости». Еще менее известен тот факт, что в этом качестве он многие годы занимался журналистскими расследованиями нацистских преступлений. Он – автор нескольких книг и около 40 документальных фильмов. В 2006 г. был удостоен премии «Человек года» Федерации еврейских общин России.

 

– Владимир, вы родились в семье известного советского композитора Кирилла Молчанова. Каким было ваше детство? Какие воспоминания о нем самые яркие?

– Детство дало мне всё. Я появился на свет в знаменитом родильном доме им. Грауэрмана, здесь родились Булат Окуджава, Андрей Миронов, Александр Ширвиндт, Михаил Державин… Мы жили в самом центре Москвы, в дореволюционном доме на шестом этаже без лифта, а потолки четырехметровые – подниматься нелегко. Семейная легенда гласит, что родился я под звуки знаменитой песни моего папы «Вот солдаты идут…», которую тогда пела вся страна. Он писал музыку к постановкам МХАТа, и многие актеры после окончания спектаклей приходили к нам в гости: Яншин, Грибов, Пилявская, Андровская, Ливанов, Массальский, наш любимый спортивный комментатор Николай Озеров… До сих пор помню их удивительные голоса, их восхитительную речь, которую больше не слышал нигде. Мое детство – это смесь театра, музыки и спорта. Большое влияние оказала на меня моя сестры Аня Дмитриева – многократная чемпионка СССР по теннису, которая первой из советских спортсменок участвовала в Уимблдонском турнире в Лондоне. (Ее отец, первый муж мамы Владимир Дмитриев, долгие годы был главным художником МХАТа, работал в Большом театре и других театрах страны. Он умер в 48 лет.) Когда мне исполнилось лет шесть-семь, Аня привела меня на корт, всячески опекала, учила жить. Я серьезно занимался теннисом, был чемпионом СССР среди юношей в парном разряде, в составе юношеской сборной Москвы побеждал на Спартакиаде. Но длилась моя скромная спортивная карьера недолго… Несколько раз довелось мне побывать в гостях у театрального художника Бориса Эрдмана. Окна его квартиры выходили на поле малого стадиона «Динамо». И весь матч был прекрасно виден. Папа брал меня с собой, и мы все вместе смотрели футбольные матчи. Собирались художники, актеры, Борис Робертович жарил цыплят табака, пили коньяк, водку, атмосфера царила праздничная. Иногда приходил его родной брат, замечательный сценарист и драматург Николай Эрдман. Он был репрессирован еще в 1930-е гг. Пьесы его запретили, а имя вычеркнули из титров фильмов, к которым он писал сценарии, в том числе из комедии «Веселые ребята». Николай Робертович вел себя тихо, молча выпивал рюмку коньяка и в общем веселье не участвовал.

– Правда ли, что в детстве вас крестили? Кто принимал участие в этом событии?

– Шел 1951 г. – время для религиозных обрядов не самое лучшее. Однако мама и бабушка, женщины верующие, решили, что крестить меня надо в храме. Папа, член КПСС и самый молодой секретарь Союза композиторов, возражать не отважился, хотя хорошо понимал, чем рискует. Крестил меня в церкви Воскресения Словущего знаменитый священник, протоиерей Всеволод Шпиллер. В годы Гражданской вой­ны он воевал на стороне белых. Эмигрировал, стал священником. Многие годы служил в Русской зарубежной церкви, потом благодаря своей сестре, певице, приме Большого театра и любимице Сталина Наталье Шпиллер, вернулся в Советский Союз. Он и стал моим крестным отцом, другого найти не смогли. Крестных у меня две: одна из них Анна Трубникова, учительница, двоюродная сестра Сергея Рахманинова, ставшего самым любимым моим композитором. Но знаю ее я только по фотографии, она умерла, когда мне было четыре года. Другая крестная, которая крестила и мою сестру, – Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, знаменитая актриса МХТ. У меня сохранились ее открытки, она писала мне из Ялты, интересовалась моими школьными успехами и поведением. Папа был уверен, что его не выгнали из партии и Союза композиторов только потому, что испытывали глубокое уважение к вдове Чехова.

– Вы более 10 лет работали в Агентстве печати «Новости». Что можете вспомнить об этом времени?

– С точки зрения постижения журналистского мастерства это была самая никчемная работа. Я прекрасно говорил на голландском языке, лучше меня говорил, пожалуй, только мой преподаватель в университете. Я участвовал во множестве переговоров в качестве переводчика. Поступив в МГУ на филологический факультет (испанское отделение), продолжал играть в теннис и пропускал все занятия. Выглядел весьма внушительно: рост 192 см, вес почти 90 кг. Меня хотели выгнать, но потом пожалели и предложили перейти в только что открывшуюся группу голландского языка и литературы. Я согласился, хотя о Голландии имел смутное представление: знал, что такое голландский сыр, что-то слышал о Ван Гоге и голландских тюльпанах. После окончания университета, где я начал писать какие-то статейки, меня пригласили в АПН, в западноевропейскую редакцию. Я редактировал журнал, который издавало советское посольство в Нидерландах. Проводя творческие вечера или мастер-классы со студентами, свои выступления начинаю строками из поэмы Блока «Возмездие»: «Жизнь – без начала и конца. Нас всех подстерегает случай». Изучение голландского языка, вся моя последующая жизнь – это лишь игра случая.

Однажды мне позвонил довольно известный голландский журналист, редактор одного бульварного журнала Ханс Кнооп, ему был запрещен въезд в СССР. Он рассказал, что в Голландии живет мультимиллионер Питер Ментен, владелец одной из самых богатых коллекций произведений искусства. У Кноопа были сведения, что Ментен, служивший в СС, участвовал в расстрелах жителей на территории Западной Украины, а также в грабеже произведений искусства убитых львовских профессоров. Он предложил мне заняться расследованием совершенных Ментеном преступлений. Я рассказал эту историю своему главному редактору, замечательному журналисту и оратору Владимиру Ломейко. Он был увлечен темой поиска нацистских преступников и сразу выписал мне командировку во Львов. Меня встретил собкор АПН, и мы направились на поиск следов Ментена. Дней через пять, объездив несколько деревень во Львовской области, мы оказались в красивом селе Подгородцы на реке Стрый. Один из ее жителей вспомнил, что Петро Ментен, так он его назвал, участвовал в этих местах в расстрелах мирных жителей. Я за короткое время получил массу информации, за которой журналисты-расследователи гоняются многие месяцы и годы. Селяне принесли мне множество фотографий погибших, пришли свидетели массовых расстрелов, которыми руководил Ментен.

Журналистское расследование я продолжил во Львове. Узнал об ужасной истории Яновского концлагеря, созданного нацистами в 1941 г. на окраине города, в котором было уничтожено около 200 тыс. заключенных. В лагере находились лучшие музыканты Львова. По приказу коменданта все расстрелы проводились под звуки танго, получившего впоследствии название «Танго смерти». Когда в лагере все узники, кроме музыкантов, были уничтожены, оркестр вновь заставили играть «Танго смерти». Во время исполнения музыкантов поочередно выводили в центр площади и на глазах у коллег расстреливали. Последнего из них тоже убили. (О музыкантах оркестра в Яновском концлагере, ставших жертвами Холокоста, можно прочитать в кинопьесе М. А. Барановского «Танго смерти». – Ред.) Я пытался выяснить, может, кто-нибудь слышал мелодию этого танго, ведь дома некоторых жителей, переживших оккупацию, находились рядом с концлагерем, однако никто на эту тему говорить не хотел.

Узнал я и о трагической судьбе нескольких известных польских профессоров, расстрелянных нацистами. Кстати, в квартире одного из них, врача-хирурга Тадеуша Островского, поселился Ментен, а уникальная коллекция картин профессора исчезла. Я вернулся в Москву, написал статью, которую озаглавил «Забыть прошлое». Но мне всегда не везло с заголовками, их постоянно меняли. Статью я показал своему другу, фотографу и журналисту Юрию Росту, который работал в «Комсомольской правде». Он познакомил меня с Юрой Щекочихиным, Димой Муратовым и другими своими замечательными коллегами. Статью мою под названием «Оборотень», которое мне не понравилось, опубликовали, предварительно согласовав ее с КГБ; тогда все материалы о нацистских преступниках курировало это ведомство. Напечататься в одной из самых популярных газет страны было большой удачей.

Через несколько дней меня пригласили к генеральному прокурору СССР Руденко. Он поблагодарил меня за проделанную работу и сообщил, что распорядился провести расследование преступной деятельности Ментена. Поинтересовался, чем может помочь. Я попросил разрешения поработать в архиве прокуратуры, чтобы продолжить поиск нацистских преступников. Получив согласие Руденко, на протяжении семи лет занимался этой темой. Я ознакомился со многими материалами ЧГК – Чрезвычайной государственной комиссии, которая при освобождении территории СССР фиксировала преступления нацистов. Ездил по всей стране: в Латвию, Эстонию, Белоруссию, Украину. Встречался со свидетелями массовых расстрелов мирных жителей. Очерки я публиковал в «Комсомольской правде». Однажды получил письмо из США с угрозами от некоего Черима Сообцокова, черкеса, о котором написал очерк «Эсэсовец из ЦРУ». Он предупреждал меня, что я плохо кончу. Но всё плохо закончилось для него: в 1985 г. он был смертельно ранен возле своего дома. В убийстве подозревали членов «Лиги защиты евреев», но раскрыть его не удалось.

– А чем завершилась история с Ментеном?

– Она длилась многие годы. Опасаясь ареста, он бежал из Голландии в Швейцарию, но был задержан полицией. В 1977 г. суд в Амстердаме за совершение военных преступлений приговорил его к 15 годам лишения свободы. Потом приговор отменили, что вызвало многочисленные протесты. Через некоторое время его приговорили к 10 годам тюремного заключения. Ментен был освобожден в 1985 г., умер в доме престарелых в возрасте 88 лет. Похищенные им в Советском Союзе и Польше произведения искусства так и не были возвращены, а многие тайны его дела остались нераскрытыми…

– О расследовании нацистских преступлений вы написали книгу «Возмездие должно свершиться». Пожалуйста, расскажите о ней.

– Я написал эту книгу на основе изучения архивных материалов о военных преступниках, которым удалось скрыться от правосудия. Первый тираж составил 100 тыс. экземпляров, второй – 150 тыс. Теперь такие цифры кажутся невозможными. Заплатили мне приличную сумму. Я был удостоен звания лауреата Всесоюзного литературного конкурса им. Горького за лучшую первую книгу молодого автора. Первое издание прочитал мой папа, второе, которое он уже не успел прочесть, я посвятил ему. И написал: «Памяти моего отца Кирилла Молчанова, чье творчество было посвящено антифашисткой теме». Год назад в Израиле эту книгу переиздали под моим названием – «Забыть прошлое?».

– Были ли в ходе изучения архивных документов эпизоды, которые вас особенно потрясли?

– Множество документов вызывали у меня сильные эмоции, но более всего потрясало не то, что я читал, а то, что довелось увидеть. Во Львовской области я присутствовал при двух эксгумациях, которые провели после моего расследования. Приехала телевизионная группа из Голландии для проведения съемок на месте расстрела мирных жителей, среди которых были и украинцы, и евреи. Картина предстала ужасающая: груды прострелянных черепов, женские косы, истлевшие детские туфельки, бутылочки, из которых женщины кормили грудных детей… Всё это выглядело страшно. Тяжело было разговаривать со свидетелями этих событий, некоторые отказывались говорить, другие боялись. Их можно понять. Такой же страх испытывали люди, подвергшиеся сталинским репрессиям. Моего деда многократно арестовывали и в конечном итоге расстреляли, а бабушку отправили в ссылку. Мою мать, как дочь врага народа, выгнали из Театрального училища им. Щепкина. Этот страх никуда не ушел, он остался у них навсегда, а у меня навсегда сохранились тяжелые воспоминания об эксгумациях, свидетелем которых я был.

– На творческих вечерах со зрителями вы показываете фрагменты из ваших документальных фильмов и передачи «До и после полуночи», рассказываете о встречах со многими выдающимися личностями. Вам не хотелось бы приехать с аналогичной программой в Германию?

– Я люблю Германию, объездил ее всю на машине и снимал там неоднократно. Мы с женой сделали цикл фильмов «И дольше века…», он о людях, которых я знал еще с детства, или которыми восхищался, но поговорить с которыми не успел. Так появились ленты о Майе Плисецкой, Василии Аксенове, Чингизе Айтматове, Василе Быкове… всего 25. В Германии я снял фильм о Мартине Бормане – младшем. Помог мне в этом мой друг и сокурсник, представитель известной династии литературных переводчиков Юрий Гинзбург. С Борманом-младшим мы общались несколько дней, он стал священником, преподавал историю религии и хорошо понимал, каким чудовищным преступником были и его отец, и Гитлер. Приведу одно из высказываний Бормана: «Гитлер был одержим истреблением евреев. В своем завещании он писал, что если ему не удалось одержать победу в вой­не, то по крайней мере в значительной степени удалось освободить Европу от евреев. И будущим поколениям надлежит довести это до конца. А мой отец был рядом с Гитлером всегда. Я убежден, что мы должны сделать выводы из уроков того ужасного времени. Выводы, направленные не только в прошлое, но и в будущее. Мы должны воспрепятствовать появлению новых убийц. И не важно, к какой политической партии они относятся». Фильм я показывал во многих городах, в Киеве, Риге, он вызывал неоднозначную реакцию зрителей. А потом мы вместе с женой написали одноименную книгу, которую издали в Израиле, в нее вошли все герои этого цикла. В ней много того, что осталось за кадром. В Германии у меня много друзей и знакомых, и мне будет приятно встретиться со зрителями в вашей стране.

– Ваша программа «До и после полуночи» стала культовой. Как вы считаете, в чем был ее секрет?

– Вы помните советское ТВ времен застоя, которое смотрели десятки миллионов зрителей? Изредка можно было увидеть «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» или передачи про животных и кино. И вот в 1987 г. за полчаса до полуночи выходит передача с двумя совершенно не известными ведущими, которая сразу вызывает интерес у зрителей. Мы показывали то, что советский народ никогда не видел, то, что было запрещено. Я приглашал интересных людей, многие из которых ранее на телевидение попасть не могли. Среди них были Андрей Миронов, Альфред Шнитке, Валентин Гафт, Леонид Филатов. Общение с ними носило непринужденный, неформальный характер. Нашими гостями были британская рок-группа Status Quo и французский шансонье Ив Монтан. Зрители впервые увидели клипы западных артистов (Джо Кокер, Стинг, Майкл Джексон) и наших – Игоря Талькова, Саши Малинина, услышали певцов Фредди Меркьюри, Чабби Чекера. Огромный интерес вызвал 12-минутный сюжет из Парижа про Джона Леннона и Йоко Оно. Программа обрела огромную популярность, но в 1991 г. я решил ее закрыть.

– Что заставило вас принять столь, вероятно, трудное для вас решение?

– Я был политическим обозревателем Гостелерадио СССР, это как генерал в армии, вел вместе с кем-то из дикторов программу «Время». В день, когда спецназ штурмовал телецентр в Вильнюсе, я получил от знаменитого латышского кинодокументалиста Юриса Подниекса видеорепортаж об этом событии и решил показать его в программе «Время». За 10 минут до начала передачи мне позвонил руководитель Центрального телевидения Леонид Кравченко, который пригласил меня на ТВ. Поинтересовавшись, что у меня в программе, он запретил показывать штурм Вильнюсского телецентра. Я отказался выходить в эфир, и меня заменили дежурным диктором. Я был первым политобозревателем, который отказался вести программу «Время» и вместе с выпускающим редактором заявил о выходе из КПСС. Передачу «До и поле полуночи» не тронули, ее любила Раиса Максимовна, жена Горбачева, но я решил закрыть ее сам. Успел еще снять фильм о тяжелой жизни шахтеров «Забой» и попрощался с «Останкино». Эта шахтерская эпопея сблизила меня с Юрием Щекочихиным, с которым мы дружили; его убили, как и некоторых других, с которыми я дружил и работал.

– Вы являетесь автором многих документальных фильмов. Расскажите об одном из них – «Мелодии рижского гетто».

– Некоторое время мы с женой работали на Латвийском ТВ и познакомились с предпринимателем, замечательным рассказчиком Евгением Гомбергом. Он показал нам место на окраине Риги, где во время вой­ны находилось гетто. Потом мы поехали в Бикерниеки, это лес, где проходили массовые расстрелы и установлен мемориал жертвам Холокоста. Мы идем, спотыкаемся о множество камней, я слышу таинственные звуки, скрип деревьев, шорохи пролетающих птиц. Прислушиваюсь и говорю жене: «Это же звуки гетто, мелодии Рижского гетто…» Так родилось название фильма, потом начались съемки. Мне удалось поговорить с немногими выжившими узниками гетто, один из них – Маргер Вестерман, историк, создатель музея «Евреи в Латвии». Сняли мы и выдающегося скрипача Гидона Кремера, сына узника гетто. Премьера фильма прошла в 2006 г. в одном из больших залов Риги. Присутствовали министры, депутаты Сейма Латвии, представители еврейской диаспоры. После окончания фильма некоторое время царила тишина, кто-то плакал. Нас благодарили, жали руки, атмосфера была трогательной. Но по латвийскому ТВ фильм не показали. Остались еще в Латвии коллаборанты, сотрудничавшие с фашистами. После этого фильма мне уже ничего не хотелось снимать, слишком много сил он у меня отнял.

– Как вы относитесь к соглашению о прекращении огня между Израилем и ХАМАСом и обмену израильских заложников на палестинских заключенных?

– Я неоднократно бывал в Израиле, много снимал, у меня там немало знакомых. Считаю, что любое соглашение, спасающее жизни людей, оправданно. Я всегда цитирую Библию: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими». Главное, чтобы этот ужас поскорее прекратился, и не только в Израиле. Хотя я никогда не поверю, что ХАМАС не продолжит свое кровавое дело.

– Вы взяли множество интервью у выдающихся людей. Какие из них произвели на вас наибольшее впечатление?

– Одно из самых памятных – интервью с Ивом Монтаном. Я иду по «Останкино» и вижу знаменитого французского шансонье, который много лет не был в Москве, так как осудил вторжение СССР в Венгрию. Открыв от удивления рот, бросаюсь ему навстречу, переводчица объясняет Иву Монтану, что я ведущий популярной программы. Приглашаю певца зайти в нашу студию, к интервью я не готовился, поэтому попросил его что-нибудь спеть. Он согласился и спел одну из своих самых красивых песен «Опавшие листья». Я сидел, слушал и не задал ни одного глупого вопроса. А мой главный провал – интервью с Булатом Окуджавой. Я боготворил его, знал биографию и все его песни. Но нельзя смотреть влюбленными глазами на тех, кого позвал в студию. А я был так очарован Окуджавой, что не сумел сосредоточиться, и потом так и не мог понять, о чем же мы говорили. Запоминающихся интервью было множество. Например, с Майей Плисецкой, которая в прямом эфире рассказывала, как ее преследовали, как не выпускали за границу. Она не верила, что об этом можно говорить открыто. Или совершенно неожиданные интервью с арестованными членами ГКЧП министром обороны Язовым, председателем КГБ Крючковым и уникальные тайные съемки, которые удалось провести во время обыска в его кабинете на Лубянке. Подробнее об этом можно прочитать в моей книге «И до, и после полуночи». (Заказать книги В. Молчанова можно по WhatsApp-ссылке wa.me972525170884.)

– О чем вы жалеете? Что бы хотели изменить в вашей жизни?

– В последние два года я простился с двумя главными женщинами моей жизни. С сестрой Аней Дмитриевой, которая старше меня на 10 лет, она умерла летом прошлого года. И с моей женой, мы прожили вместе 54 года, поженились, когда нам было 18. Объединяла нас и любовь, и общая работа. Можно ли назвать это жалостью? Скорее, огромной печалью. А изменить я бы ничего не хотел: что было, то было.

 

Беседовал Александр ОСТРОВСКИЙ