«Очень хочется быть греком…»

30 августа 2015 г. перестало биться сердце Михаила Соломоновича Гольцмана, которого мы запомним навсегда по его псевдониму Светин. В 1982 г. этот псевдоним, взятый по имени дочери Светланы, был записан в паспорте и стал официальной фамилией артиста. В память о нем мы публикуем восемь «баек» Михаила Светина из серии интервью израильской журналистки Полины Капшеевой из ее знаменитого цикла «Обнаженная натура».

 

Представьте себе, что вы встречаете в Израиле известного комедийного актера Михаила Светина. Как говаривал один литературный персонаж, «ставлю ящик пива против земляного ореха», что первый же вопрос, который вы зададите, будет не слишком оригинальным…

 

Байка первая

– …Конечно, я еврей. Скажу больше. Недавно со мной произошла интересная история. В Санкт-Петербурге проходил концерт, посвященный празднику Ханука. Мы втроем с Игорем Дмитриевым и Гришей Бас­киным были ведущими. Выходили на сцену со всеми этими причиндалами на головах… Ну, мы были в кипах и даже в талесах.

По сценарию Дмитриев вспоминал пословицу «семь раз отмерь, один отрежь». Я отвечал: «Это не наша пословица. У нас, у евреев, – говорю я, и не где-нибудь, а на сцене в Санкт-Петербурге, – когда ребенку делают обрезание, никто ничего семь раз не отмеряет. Просто прикинут на вырост – и получается тютелька в тютельку и даже очень красиво». В зале – хохот, аплодисменты, зрители довольны, а по телевидению потом передали, что самой остроумной была признана шутка Светина…

Недели через две получаю я письмо из Израиля: «Уважаемый Михаил Семенович! Мы – Ваши бывшие земляки, а сегодня живем в израильском городе Хайфа. Недавно наши родные, продолжающие жить на Васильевском острове, написали нам, что Вас аж три раза показывали в талесе по телевизору. Мы плакали от радости. Все наши друзья – Кацнельсоны, Коганы, Рабиновичи – будут молиться за Вас до самой смерти и после нее. У Розочки есть внучатые племянники, из которых младшего, кстати, зовут тоже Мишенькой. Розочка сама слышала, как Вы, выступая, сказали, что делаете брит, причем получается тютелька в тютельку и даже очень красиво. Мы просим Вас сделать брит нашему Мишеньке. Заплатим сколько угодно, хотя не знаем, сколько теперь это у Вас стоит: ведь бензин очень подорожал…»

Представления не имею, при чем тут бензин, но так было написано. Слушайте дальше: «Заплатим сколько скажете, но, конечно, не больше, чем стоит Ваш сольный концерт. Да, нам написали, что с Вами был еще артист Дмитриев. Он тоже аид? Мы подозревали, но не знаем точно. Нас это очень интересует – напишите, пожалуйста. Кстати, Вы, наверное, видели его в бане. Он обрезанный или нет? Если нет – сделайте ему тоже…»

Правда, насчет того, заплатят или нет, почему-то, не написали. И дальше: «С большим приветом, зай гизунд! Розочка после Нового года будет Вам звонить».

История на этом не закончилась. На следующий день я прихожу на Ленфильм на озвучание картины режиссера Сельянова, в которой я играю татарина Жибаева. Компания в фильме вообще собралась интернациональная: татарин, еврей, цыган, русские. Вижу на экране то, что мне нужно озвучивать, сопоставляю со вчерашним письмом – и начинаю дуреть. На экране еврей Шмуклер говорит: «Надоело, ребята. Поехали в Израиль». Татарин спрашивает: «А ты обрезанный?» Шмуклер: «А зачем?» Мой Жибаев: «Там без этого нельзя. Я, например, обрезанный». Еврей огорчается. Я говорю: «Сань, не расстраивайся! Я тебе всё сделаю. Я уже тысячу раз обрезал». Тяну его к сараю, беру пенек, на котором рубят дрова, выношу топор. Шмуклер пугается. Я: «Не боись. Я спичку повдоль напополам рублю». Взмах топора… Следующая сцена снята в ускоренном темпе. Шмуклер, косо припрыгивая, бежит по полю, а я с топором в руках задумчиво смотрю ему вслед. Яшка-цыган предполагает: «А может, мимо?» Я: «Не должно…»

Вот так, волею судьбы, я получил вторую профессию. Так что, с нетерпением жду и Розочку, и маленького Мишеньку. И уж, конечно, не возьму с них больше, чем стоит мой сольный концерт.

 

Байка вторая

– Останавливает меня однажды человек: «Привет, Миша!» – «Привет». – «Какими судьбами в наших краях?» – «Да я живу рядом». Понимаю, что разговариваю с каким-то знакомым, но не узнаю его. Вокруг собирается толпа. Слушает, хохочет. «А ты, – спрашиваю, – где живешь?» – «Тоже рядом». – «Ты прости, мне очень знакомо твое лицо, но не могу вспомнить, где тебя видел». – «Да нигде ты меня не видел. Это я тебя всегда по телеку вижу!» – и по плечу хлопает. Я, как дурак, оплеванный стою.

А однажды с рынка убежал с куском сала в руках. Подарили, сунули в руки – отказаться не удалось. В метро яблоко дали. ГАИшники, когда ловят меня на каком-то нарушении, всегда отпускают. Доброжелательно ко мне народ относится. Но… Слишком много всего этого. Объятия, беспрерывные пожелания здоровья, предложения выпить по пятьдесят грамм. В самолете увильнуть сложнее всего: не выпрыгнешь. Пару раз так меня накачали – будь здоров.

Первое время, когда начинал сниматься и меня не узнавали, старался свою физиономию всюду сунуть. А теперь уже неинтересно. Когда люди просто улыбаются и здороваются – это нормально. Но когда начинают хватать за руки, обнимать, даже целовать… Если интересные женщины – ладно. Но когда лезут целоваться мужики, да еще и норовят чмокнуть в губы, – страшное дело. Конечно, крупных серьезных артистов не хлопают по плечу. А меня можно: считают меня своим парнем.

Когда я впервые приехал в Израиль, меня повезли к Стене Плача, у которой оказались две или три группы русских туристов. И тут возникло какое-то замешательство. Люди бросились со мной фотографироваться, экскурсоводы были очень недовольны. Но я уже, слава Богу, шел не к Стене Плача, а обратно…

 

Байка третья

– Наиграл кучу смешных ролей. А сколько еще осталось за кадром… Например, в «Афоню» две замечательные сцены просто не вошли: я умудрился поссориться с Данелиeй. Причем «на полную железку». В 1974 г. я, киевский жлоб, приехал сниматься к нему в Ярославль. Данелия меня замечательно встретил, привел в номер, познакомил с сыном, достал коньяк. Съемки проходили нормально, но эти две злосчастные сцены не успели доснять, и мне нужно было задержаться на один день. Я тогда еще не соображал, кто такой Данелия, и вообще мало смыслил в кино. Вот я и заявил, что задержаться никак не могу, так как меня ждут на ленинградском телевидении (а там у меня был эпизод в каком-то спектакле, который снимался 30 дней). Данелия вспылил, устроил при всех скандал, послал меня к черту, фильм благополучно вышел, но без этих сцен. Так постоянно случалось.

Например, я должен был у Рязанова в «Служебном романе» играть роль мужа Ахеджаковой, нo роль эта в итоге в фильм не вошла. Вызова на съемки всё не было, а тут Рязанов приехал в Ленинград и пришел ко мне прямо в театр: «Мишенька, извини, ради бога! Я тебе не позвонил, но твою роль просто вымарали: Ахеджакова с мужем только по телефону будет говорить. Но в следующем фильме сниму тебя обязательно».

Действительно, приглашает пробоваться на роль тромбониста в «Гараже». Пробы прошли успешно, все вокруг хохотали. А на эту роль был, кроме меня, еще один кандидат – Семен Фарада. Он-то в результате и сыграл тромбониста. Может быть, решающим фактором оказалось то, что я – артист иногородний, а сниматься нужно было два месяца без выходных, не покидая помещения. В общем, вновь не сложилось. После этого Эльдар мне написал письмо, в котором обещал, что вскоре мы обязательно встретимся на съемках. Но тут произошла странная история, и после нее вопрос о нашем совместном творчестве с повестки дня был снят окончательно.

В «Октябрьском» в Ленинграде праздновали 55-летние Андрея Петрова. Я должен был петь песню на мотив «Если радость на всех одна, на всех и беда одна». Заканчивалась она словами: «Вот появился Андрей Петров – Светин должен уйти». А я до сих пор не могу привыкнуть к сцене и во время выступлений всегда очень волнуюсь. Назубок выучил свой довольно смешной текст, но репетиций не было. Громадный зал, сидит весь бомонд, на сцене – оркестр под управлением Анатолия Батхена. Выхожу. Начинаю петь, благополучно справляюсь с первым куплетом и собираюсь переходить ко второму. Вдруг вижу в кулисах Рязанова, который должен выступать после меня. Уж не знаю, что на меня нашло, но почему-то пугаюсь, весь текст выпадает из головы, оркестр играет, я стою – и молчу. Пугаюсь еще больше. Если бы был человеком опытным, а к тому же умным, превратил бы свою неудачу в шутку и попросил бы оркестр сыграть второй куплет сначала. Но с перепугу я начинаю в микрофон вместо слов произносить: «прам-тарам-пара, тра-ля па-па, умпа-трампа па-па», рассчитывая, что в зале просто не разберут мою чушь.

Стоит профессиональный актер на сцене перед переполненным залом и издает какие-то нелепые звуки. Как меня тогда не хватил удар – до сих пор не понимаю. Значит, пою этот бред и надеюсь вспомнить слова. Действительно, вспомнил, нормально добрался до «Светин должен уйти». Хохот, аплодисменты, обнимаемся с Петровым, целуемся, двигаюсь в сторону кулис, а на сцену – навстречу мне – выходит Рязанов. Никогда не забуду, как сквозь зубы, со злостью он прошипел: «Вот что надо снимать!» После этого ни о каких съемках у Рязанова речи уже почему-то не было.

 

Байка четвертая

– Сниматься я мечтал всю жизнь. Впервые мечта эта осуществилась в Киеве. Мой родственник договорился с осветителем, работавшим на студии Довженко, и по большому блату меня туда повели и загримировали, чтобы попробовать на роль приятеля главного героя. Съемки задерживались: режиссер опаздывал. Наконец появился, посмотрел на меня, расхохотался и приказал: «Уберите его на хрен!» Потом снял – так я и попал в кино. А на этой студии работал очень хороший комедиограф Иванов. Он натолкнулся на меня в коридоре и предложил одну из главных ролей в картине «Ни пуха, ни пера». В это время я уже работал в театре, где меня увидела ассистент режиссера Климова, устроила встречу с Элемом – и я был приглашен на пробы в «Агонию». Леша Петренко играл Распутина, а я – филера Терехова, который за ним всё время следил. Там тоже были сцены, в фильм не вошедшие. Голых баб, за которыми я подглядывал, лежа под кроватью, «зарубили»… А еще и баню вырезали – осталась у меня маленькая роль.

После этих двух первых фильмов пошло-поехало. Когда разменял вторую сотню, перестал считать роли. Не могу сказать, что всегда соглашался на любую, но иногда не отказываюсь даже от средних. Вот недавно получил приглашение сняться в откровенно слабой картине – и согласился. Съемки проходили на корабле, можно было взять с собой в круиз родных, платили хорошие деньги… Фильм этот, правда, стыдно смотреть, но он, слава богу, на экранах никогда не появится. Мы там снимались вместе с Харатьяном и Авиловым. Ребята молодые, на корабле этом все киряли-гуляли. Подхожу к Авилову: «Витя, лажа. Во что мы вляпались – стыдуха». «Михал Семеныч, – говорит, – круиз шикарный. Отдыхаем, получаем деньги, и, главное, нас никто не увидит. Чего вы волнуетесь?»

Меня часто зовут на роли слабые, чтобы я их как-то вытянул. Иногда так и случается. Но когда появляется настоящий материал, я оживаю. Например, «Безымянная звезда» или «Любимая женщина механика Гаврилова». Зрители, говорят, по сей день не могут забыть: «А можно я буду греком? В этой ситуации почему-то очень хочется быть греком…»

 

Байка пятая

– В кино постоянно в кого-то влюб­ляюсь. Традиционно играть любовника, конечно, не могу и за дело это не берусь. Было бы интересно попробовать сыграть настоящую любовь, но прекрасно понимаю, что это – другой жанр, другая сцена и другой актер должен это делать. В жизни у меня это может хорошо получаться, но на экране… Хотя женщины ко мне почему-то всегда благосклонны. Не знаю… Жена у меня тоже актриса, человек непростой, играет у Льва Додина в Малом драматическом. Очень гордится своей работой и считает, что я занимаюсь чепухой, а она – серьезным искусством.

И вот поздно вечером, после спектаклей, мы встречаемся дома. Я прихожу в веселом расположении духа: только что сыграл, например, в «Тени» Шварца или в моей любимом спектакле по пьесе Арро «Синее небо, а в нем – облака». Она же еще не вышла из образа положительной русской женщины из «Братьев и сестер» Абрамова, большой трагедии нашего народа. «Хватит, – прошу, – скинь-то маску свою». В ответ получаю: «Прекрати свои дешевые хохмы!» Так и живем.

Дочку вырастили – единственное еврейское дитя. По нашим стопам не пошла – вот ведь трагедия! Не хочу, говорит, быть средней актрисой. Окончила недавно институт, стала специалистом по прикладной математике. А вы спросите у нее, сколько будет дважды два, – вряд ли ответит. Задумается. На государственном экзамене ее попросили подойти к машине, она: «Только не это!» – «Как же вы работать на этом собираетесь?» – «Я не собираюсь». – «Тогда большого вреда не принесете». Поставили «четверку».

Впрочем, меня-то и вовсе выгнали из восьмого класса. Дело в том, что я, мечтая об актерской карьере, постоянно тренировался в школе и срывал уроки. Учительница украинского языка просто умоляла: «Миша, я отмечу, что ты присутствовал, только не приходи, не надо!» Я же не соглашался, объясняя, что хочу учиться. Она начинала урок, я поднимал руку для очередного дурацкого вопроса, но задать его не успевал: раздавался дикий хохот. В итоге из школы меня потихоньку убрали, и я, чтобы получить среднее образование и поступить потом в театральный институт, пошел в музучилище. Поступал на дирижерское отделение, куда меня не приняли. Предложили класс гобоя – видимо, там был недобор. Гобой мне понравился, и училище я окончил. В институт я, правда, не попал. Ни в один. Сказали, что у меня верхние зубы очень широко расставлены. Двенадцать лет я мотался по периферии – Иркутск, Кемерово, Пенза, пока в Петрозаводске меня нe пригласили на работу. Так и пошло.

 

Байка шестая

– …Одно время я работал в театре города Петропавловска Североказахстанского. Шел спектакль по пьесе Н. Погодина «Третья патетическая». Я играл там художника Кумакина, за что получал 60 руб. в месяц. В свободное время от тех моментов, когда я появлялся на сцене, спускался в оркестровую яму и играл на гобое, чем зарабатывал еще три рубля. Так бы всё нормально и шло, но…

Второй акт спектакля начинался так: открывается занавес – осень, листопад, на сцене скамейка, гобой играет соло, выходит Ленин и вступает в разговор с другими действующими лицами. В гобое есть такая тросточка из камыша, которая всё время должна быть влажной, потому что, если она высохнет, звук получится резким и неприятным. Для поддержания влажности тросточки ее перед игрой положено держать во рту. Дирижер поднимает руки – вставляешь трость в мундштук гобоя и играешь. И вот перед началом второго акта сижу наготове в оркестровой яме, гобой держу на коленях. Всё партийное начальство в зале. Открывается занавес, проходит, согнувшись, к своему месту опоздавший валторнист. Я не удержался – и гобоем ему в задницу заехал. Сидим. Дирижер поднимает руки, призывая меня к соло, я хочу вставить тросточку – и обнаруживаю, что всё это время она находилась не во рту, а в гобое, ну и, естественно, разломалась: хрупкая очень. Повисает тяжелая пауза. Гобой не вступает, Ленин, естественно, не выходит. Я с помощью жестов пытаюсь объяснить дирижеру Раисе Викторовне, что играть не могу. Она с помощью мимики умоляет кого-то из музыкантов сыграть партию гобоя. Но никто из них уже не способен сыграть не только мою, но и свою партию: у музыкантов истерика. Все дружно хохочут, безуспешно пытаясь подавить неуместные звуки. Зрители, уставшие ждать Ленина, встают со своих мест, подходят к оркестровой яме и начинают проявлять живой интерес к происходящему там. Спектакль был сорван, дали занавес, а меня лишили трех рублей. После этого я начал преподавать мандолину, которую раньше в жизни не видел.

 

Байка седьмая

– Конечно, и розыгрыши случались. Однажды в Иркутске, где мы жили в общежитии, я зашел в комнату к нашему режиссеру Тане. Убедившись, что дома ее нет, быстренько прячусь в шкаф. Проходит довольно много времени, сижу, нюхаю нафталин, вижу, что в комнате уже темно. Наконец, шаги. Вдруг представляю: откроет шкаф – умрет, тем более что у Тани больное сердце. Я так испугался в этом шкафу, что сам чуть не умер. Открыть дверь не могу, а не открывать – еще хуже: Таня откроет. Причем, чем дольше просижу в своем заточении, тем сильнее будет эффект. Тихонько приоткрываю дверь и ласково говорю: «Танечка, это я, Миша Светин». Она оборачивается – бац! Обморок, «скорая помощь», враги на всю жизнь. Так она меня и не простила. Впрочем, это еще цветочки.

Как-то раз мы вдвоем с таким же бандитом, как и я, пообещали нашему сексуально озабоченному приятелю устроить любовное свидание, если он выставит нам по 150 г каждому. Запихнули несчастного в багажник, специально провезли по булыжникам, остановились, на заднее сидение уложили голого мужика, открыли багажник: «Выходи, она ждет в машине». В темноте он увидел белеющее тело и не сразу обнаружил подвох. Пока наш озабоченный друг разбирался в ситуации, мы корчились от смеха рядом с машиной. Вы бы видели, какого громадного и толстенного мужика мы подложили вместо барышни!

 

Байка восьмая

– Полиночка, помнишь, в самом начале я рассказал тебе байку про письмо из Израиля? Ты же не подумала, что оно было настоящим? Его босяк Игорь Дмитриев написал – специально, чтобы меня разыграть…

 

«Друзья мои уходят понемногу…»

Несостоявшийся проигрыш Михаилу Светину в бильярд

Время жестоко. Очень!.. Вместо того, чтобы сочинять веселые поздравления моим друзьям в их дни рождения, мне всё чаще приходится писать о них печальные воспоминания. Вот и сегодня, памятуя о дне, когда из жизни ушел Михаил Светин, я со светлой грустью публикую воспоминание об этом замечательном человеке, излучавшем обаяние, доброту и веселье.

Мишу я знал с юности. При Киевской филармонии существовал украинский ансамбль водевилей. Коллектив очень средненький, выступал в основном в райцентрах, колхозных домах культуры. Однажды, когда они сдавали худсовету новую программу, я обратил внимание на молодого артиста, очень сочного и смешного. Это был Михаил Гольцман. После просмотра я сказал ему добрые слова и пригласил к себе.

Назавтра он пришел, мы долго беседовали, он жаловался, что вынужден делать то, что ему не нравится, хотел бы выступать самостоятельно, но нет репертуара. Потом вдруг увидел детский бильярд с металлическими шариками, который я подарил сыну, и его глаза засверкали.

– Сыграем?! Обожаю бильярд.

– Продуешь, Миша, к этому бильярду надо привыкнуть, а я каждый день тренируюсь с сыном.

– Увидишь, я тебя обыграю!

Он проиграл первую партию, вторую, третью… Очень расстроился. Чтобы поднять ему настроение, я прочитал два смешных монолога и отдал их ему. Он повеселел и, уходя, заявил:

– Большое спасибо!.. Но я всё равно тебя обыграю!

Он выучил оба монолога, ушел из ансамбля, стал работать в сборных концертах. О нем заговорили, стали приглашать. Потом я слышал, что он принят в Театр Аркадия Райкина. Очень порадовался за него, но Миша там продержался недолго: как истинный еврей, он стал давать советы, причем не кому-нибудь, а самому Аркадию Исааковичу, и даже предлагал что-то сыграть вместо него. Результат понятен: его уволили.

Спустя много лет Миша сказал мне: «Сперва я очень переживал, ругал себя последними словами, а потом понял, что в жизни всё не случайно. Если бы этого не произошло, я навсегда остался бы „шестеркой“ при гении. А так – мне пришлось пробиваться дальше, и в театр, и в кино».

И он пробился. По-моему, на протяжении многих лет не было ни одной кинокомедии, в которой бы не участвовал он, Михаил Светин, органичный, смешной и забавный. Когда он приходил ко мне, то сразу направлялся к бильярду и с угрозой «Сейчас ты получишь!» проигрывал очередные пять-шесть партий.

В середине 1990-х Миша прилетел в Израиль делать операцию на сердце: не мог ходить, задыхался. Такая операция стоила очень дорого, но деньги любимому артисту собрали его почитатели. Я свел его с врачами иерусалимской больницы, в которой эти операции делали много и успешно.

Когда он вышел из больницы, я показал ему плакат, в котором сообщалось о его выступлении в Тель-Aвивском центре юмора. Он пришел в ужас: «Ты сумасшедший! Мне же оперировали не палец, а сердце!.. Я полгода буду приходить в себя!» Я улыбнулся и ответил: «Это Израиль! Через десять дней ты будешь купаться в море, а еще через неделю – попросишь дополнительные концерты». Так оно и произошло: он выступал еще на нескольких площадках. Безумно мнительный человек, он сперва медленно и осторожно выходил на сцену, мерил пульс до и после концерта, а потом, поверив в чудо выздоровления, стал даже подтанцовывать во время выступлений и требовать еще концертов.

После выхода его книги воспоминаний «Разговоры по телефону» он прислал мне ее с трогательной надписью: «Дорогому Шурику! Брату моему! С любовью! Много лет здоровья тебе! Будь всегда, всегда молодым!».

Последние годы жизни Миша был ведущим артистом прославленного Ленинградского театра комедии, в фойе продавались его книги, на стенах висели его афиши и фотографии в разных образах из разных спектаклей, при его появлении на сцене зрительный зал взрывался аплодисментами. Он был любимцем публики и им остался. Его всегда будут помнить и коллеги-артисты, и зрители, портреты его висят, книга его продается.

За пару недель до несчастья он позвонил мне и угрожающе пообещал: «К Новому году приеду и обыграю тебя!» Я стал узнавать, где можно купить детский бильярд, и сам себе пообещал дать ему, наконец, выиграть. Но не успел. Известие о его скоропостижной кончине потрясло: нет больше Мишки, талантливого, доброго, смешного и обаятельного! И совесть еще долго будет мучить меня: он так и не отыгрался!

 

Александр КАНЕВСКИЙ