«Мы первыми сказали правду…»

Когда эмигранты перестали быть «врагами» и проржавевший «железный занавес», отделявший страну от остального мира, усилиями Горбачева стал медленно приподниматься, в страну начали возвращаться эмигранты. Не насовсем – надо было осмотреться, преодолеть неверие в перестройку. Многие считали, что строй надо не перестраивать, а ломать. Гладилин одним из первых хотел приехать на родину, менявшуюся на глазах y изумленного Запада и пребывающего в недоумении советского обывателя. У писателя были приглашения от журналов «Огонек» и «Юность», где мало-помалу стали появляться его произведения, но советское посольство в визе отказывало. Он терялся в догадках, но после августовского путча 1991 г. ему сразу же позвонили и сказали: проблем с визой больше нет.

По приезде на родину на Гладилина налетели журналисты с просьбой рассказать о себе, o своем поколении, о времени, на которoe пришелся пик его славы. В одном из интервью он поделился: «Мы первыми сказали правду. Мы писали языком, которым говорила молодежь». И добавил, что только через несколько десятилетий понял, что писатели его поколения были счастливчиками: «Нам повезло: это была эпоха не только „оттепели“, но и торжества книги».

 

Хроника «Хроники»

Молодым, красивым, двадцатилетним (он родился 21 августа 1935 г. в семье юриста Тихона Илларионовича Гладилина и врача Полины Моисеевны Дрейцер) – недоучившимся в Литинституте студентом – входил он в литературу с повестью «Хроника времен Виктора Подгурского», опубликованной в молодежном журнале «Юность» в 1956 г. благодаря заведующей отделом прозы Мэри Озеровой. Которая, вспоминал через всю жизнь Гладилин, «бережно относилась к авторам, умела сразу угадать талант и знала, как пробивать» и, в конце концов, медленно-медленно, но пробила: «Она понимала, что, если будет хоть одно отрицательное мнение… повесть зарежут».

Мнения не было, но повесть пролежала в редакционном портфеле целый год, потому что писал Гладилин не про радостных девочек и мальчиков, идущих в нарядных костюмах по Красной площади и распевающих песни про счастливое детство, и не о стройках коммунизма, которые (извините за тавтологию) строят молодые патриоты-комсомольцы (помните, как писал Маяковский: «Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым»?). Он рассказывал о своих сверстниках, после школьной скамьи столкнувшихся с жестокой реальностью текущей жизни, – рассказывал откровенно и искренне, не кондовым советским языком, а тем, каким они говорили.

 

«Папа, это надо печатать» (прямая речь)

«Хронику» не отбросили, как обычно отбрасывали во всех толстых журналах рукописи молодых, а сказали, что, «наверное, будем печатать, но надо, конечно, работать, редактировать» и так далее… И всё-таки совершенно нельзя было надеяться, что прозу двадцатилетнего парня, мальчишки, можно напечатать. Тем более, что она у меня была совсем не ура-патриотическая… У нее не было весомых для того времени козырей – повествования о стройке коммунизма или еще чего-то в таком духе. Поэтому «Хронику» пробивали… Мэри ждала удобного момента. А когда этот момент, как ей казалось, наступил, – подсунула рукопись Катаеву (главный редактор «Юности» в 1955–1961 гг. – Г. Е.). Разумеется, указав, что повесть прошла всю редакцию, все редколлегии, у всех только положительные мнения.

Я… заходил после институтских занятий в редакцию, как на работу, и спрашивал у Мэри, какие новости, хотя спрашивать было бессмысленно, всё это двигалось как-то очень медленно... И вдруг однажды Мэри мне говорит: «Толя, вашу повесть прочла дочь Катаева Женя и сказала: „Папа, это надо печатать, это гениальная вещь“. Теперь Катаев будет читать».

И вот очередной мой приход в редакцию… Захожу к Мэри. Она говорит: «Толя, Катаев сказал, что… прекрасная вещь, и вас будут печатать в девятом номере»… Между прочим, с «Хроникой» мне очень сильно повезло. Была она опубликована в сентябре, а через два месяца случились венгерские события. И после них ее бы уже вряд ли напечатали.

Глоток свободы

Это был свежий голос в застойной, как карельские болота, советской литературе начала 1950-х. Молодые писатели Василий Аксенов, Борис Балтер, Анатолий Кузнецов, Владимир Амлинский вслед за Гладилиным заговорили о том, что волновало их сверстников, родившихся в 1930-х, пытавшихся отряхнуть прах сталинской эпохи. Они рвались к свободе («Глотком к свободе» назовет одну из своих повестей, опубликованную в 1971-м,автор журнала Булат Окуджава).

На смену героическим председателям колхозов и столь же героическим рабочим, воспеваемым лауреатом аж трех сталинских премий С. Бабаевским и кавалером двух орденов Ленина В. Кочетовым, пришел молодой герой, более озабоченный своими собственными проблемами, нежели колхозным строительством и выполнением или перевыполнением спущенных сверху планов.

Новая молодежная проза была исповедальной: герой рассказывал о себе – о том, как он встраивается в меняющееся общество, о любви к женщине, о дружбе и предательстве. «Измученные соцреализмом», как назвал свое поколение писателей Василий Аксенов, стремились (и у многих получилось) сказать новое слово в литературе. И при общности цели искали (и находили) свой собственный путь.

Да, были и романтика, и наивность, и идеализм – своеобразная «бригантина» (Павел Коган), которая не хотела «опускать паруса». Всё это рифмовалось с новым «оттепельным» временем, обещавшим невозврат к «наследию мрачных времен» (Высоцкий). Эта проза родилась на страницах журнала «Юность» – старый волк Валентин Катаев остро почувствовал перемены в обществе.

Но «легкой юности», как вспоминал Гладилин, не было. Многие произведения проходили с трудом, несмотря на значительные идеологические послабления, привычка раздумывать на тему: «а как к этому отнесутся наверху», когда решался вопрос, публиковать «острую» (как говорилось в те времена) вещь или нет, давала o себe знать. К слову, когда Гладилин учился в Литинституте, после обсуждения одного из рассказов было принято решение исключить его… за бездарность (!). «Бездарный» студент ушел сам, а вот Евтушенко – в будущем автора «Юности» и члена редколлегии журнала, – принятого в это учебное заведение без аттестата зрелости, исключили: формально за неуспеваемость, а на самом деле – за то, что он выступил в защиту опального Владимира Дудинцева и его романа «Не хлебом единым».

 

«Воспитывать молодежь мешают американский империализм и книги Гладилина»

Вскоре в том же журнале появились и другие его произведения: «Дым в глаза», «Песни золотого прииска», «История одной компании». У каждого наступает время прощания с юностью – романтическими мечтаниями, с которыми входишь во взрослую жизнь, отягощенную поддерживаемыми в обществе ценностями. Всё известно заранее: работа, семья, дети и заслуженный отдых, шаг вправо – шаг влево, и тебя порицает общество, делающее вид, что оно живет по нормам морального кодекса строителя коммунизма.

Гладилин вместе со своими героями простился с юностью… в «Юности», которая в 1965-м опубликовала его роман «История одной компании». Мальчики перестают быть мальчиками – входят во взрослую жизнь, полную конфликтов и противоречий, когда порой забываешь о былой юношеской дружбе. Но его герои Артист, Пятерка, Медведь, Барон, Майор, Звонок, росшие в 1950-е, выросшие в 1960-е, помнят о былой дружбе, хотя пути их разошлись.

Роман резко критиковали, тем не менее Гладилину предложили его экранизировать, он согласился (какой молодой писатель откажется от такого предложения?), но… праздник испортил первый секретарь ЦК ВЛКСМ Сергей Павлов.

Гладилин вспоминал: «В это время репетировалась моя пьеса в Вахтанговском театре, а по „Истории одной компании“ меня срочно просили написать сценарий. Я написал сценарий для „Мосфильма“, сценарий был принят – и тут доклад первого секретаря ЦК ВЛКСМ товарища Павлова на съезде комсомола, где он говорит, что всё у нас хорошо, но вот только воспитанию советской молодежи мешают происки американского империализма и книги Анатолия Гладилина. И несколько цитат из „Истории одной компании“. Всё. Этого было достаточно, чтобы, естественно, ни сценарий, ни пьеса не увидели свет».

В том же 1965-м по Москве ходило по рукам стихотворение Евгения Евтушенко «Памяти Есенина», в котором автор называл Павлова «румяным комсомольским вождем», своим кулаком «грохочущим» на поэтов. И хотя «его слова» не были страшны, «но тяжко быть от этого веселым». И, восклицал поэт: «мне не хочется,/ поверь,/ задрав штаны,/ бежать вослед за этим комсомолом».

Ну а «История» отдельной книгой была напечатана только в 1975-м.

 

В промежутке

В сентябре 1965 г. арестовали Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Повести Абрама Терца (псевдоним Синявского) «Суд идет», «Любимов», статья «Что такое социалистический реализм», повести и рассказы Даниэля «Говорит Москва», «Искупление» и другие публиковались на Западе, затем, преодолев дырявые границы родины, распространялись в самиздате. Обоих обвинили в том, что они написали, а затем передали свои произведения, «порочившие советский государственный и общественный строй», для публикации за границей.

В феврале 1966 г. наш «самый гуманный суд в мире» (помните фразу из фильма Гайдая «Кавказская пленница», которую произносит герой Вицина – Трус – и которая сразу же ушла в народ; сегодня бы сказали «стала мемом»?) впаял Синявскому семь лет, Даниэлю – пять и загнал их куда Макар телят не гонял – в Мордовию, в исправительно-трудовую колонию строгого режима Дубравлаг, где сидели осужденные по политическим статьям.

Разгорелся международный скандал: советские власти не рассчитали, за границей за осужденных вступились всемирно известные Генрих Бёлль, Артур Миллер, Грэм Грин и даже коммунист Луи Арагон. В Союзе протестовали достойные – так называемое письмо на самый вверх подписали 62 мос­ковских писателя, среди которых были Юрий Домбровский, Белла Ахмадулина, Булат Окуджава и др. Другое письмо – не в советские официальные органы, а во французский общественно-политический и литературно-художественный еженедельник «Леттр Франсез», главным редактором которого был Луи Арагон, составил Василий Аксенов вместе с Георгием Владимовым и Анатолием Гладилиным, его подписали 20 человек.

Гладилин вспоминал, что письмо совпало с инвективами Павлова, писателя вызвали в ЦК КПСС и сказали буквально следующее: «Анатолий Тихонович, давайте будем откровенны: каждая ваша книга вызывает, мягко выражаясь, полемику. Может, хватит? Наш вам совет: займитесь переводами». На что он ответил, что в советах не нуждается и сам знает, как зарабатывать на хлеб. ЦК такой ответ не проглотил и посмевшего дерзить «закрыли» как писателя, затрагивающего современные темы.

«Как пропустили?»

И тогда он ушел в историческую прозу. Для серии «Пламенные революционеры», выходившей в «Политиздате», написал два больших исторических романа:в 1970-м – «Евангелие от Робеспьера», в 1974-м – «Сны Шлиссельбургской крепости» (о народникe Ипполитe Мышкинe, судьба которого ассоциировалась с судьбами советских диссидентов).

В издательстве выходили тонны партийной и пропагандистской литературы, которая оседала не раскупленной на прилавках. Надо было что-то делать: задумали повести и романы о революционерах, привлекли к сотрудничеству Булата Окуджаву, Натана Эйдельмана, Юрия Давыдова и других талантливых мастеров, чьи произведения на книжных прилавках не залеживались.

История в России движется по замкнутому кругу: меняются формы, не содержание. Авторы вроде бы писали об истории, а получалось – о современности. Конечно, прибегали к аллюзиям, аллегориям и иносказаниям, обманывали цензуру, как удалось обмануть и Гладилину в этих двух его романах, которые имели невероятный успех у публики. На встречах читатели, подходя за автографами, вспоминал он, шепотом спрашивали: «Как пропустили?» И эти вопросы от ошарашенных читателей, понимавших, что к чему, были для него высшей наградой.

 

Непроходимая вещь

В те же годы он пытался издать свою другую повесть «Прогноз на завтра». В «Юности», как и в иных издательствах, отказали. Все и везде говорили, как хорошо написано, затем вздыхали и заводили одну и ту же песню: ну, ты же сам понимаешь, не пройдет, – и указывали куда-то наверх. Незамысловатая история, старая как весь этот мир, – герой разрывается между юной, энергичной девушкой и больной женой – пугала не своим любовным треугольником, повесть страшила своим беспросветно убогим бытом, который нельзя изменить. Рукопись кочевала по редакциям и в конце концов, как бывало в советских широтах, попала на Запад, где и была опубликована в 1972 г. во Франкфурте-на-Майне в самом что ни на есть антисоветском издательстве «Посев», которое, как писали советские газеты, возглавляли «недобитые враги советской власти».

Гладилина опять вызвали на Старую площадь, где в те времена располагался ЦК КПСС. Разговаривали жестко, но предложили компромисс: он пишет письмо в «Литературную газету», за этим следует разрешение на издание «Прогноза на завтра» и других вещей. Он согласился, но от осуж­дения «Посева» отказался, ограничился тем, что указал на то, что повесть была написана для советского читателя, и потребовал от главного редактора Чаковского ни слова в письме не менять. Старый прожженный функционер обещал, но «Литературка» рядом с письмами (в номере было опубликовано и письмо Окуджавы с тем же посылом) поместила разоблачительную редакционную статью о том, как различного рода «западные провокаторы» используют советских писателей в своих антисоветских целях. И у читателя складывалось впечатление, что авторы писем с этим согласны.

 

Такая жизнь

В 1976 г. он решил уехать. Незадолго до отъезда побывал у опального академика Сахарова, где встретил бывшего ответственного секретаря и члена редколлегии «Нового мира» Бориса Закса, уволенного в 1966-м за три года до разгрома журнала.

Гладилин вспоминал, что очень удивился: «„Борис Германович, вот не думал вас увидеть среди диссидентов“. Он пожал плечами: „Ну, Толя, что вы хотите, жизнь такая“».

В середине 1970-х Закс примкнул к правозащитному движению, подписывал письма протеста в защиту прав человека, участвовал в деятельности Фонда помощи политзаключенным, за что подвергался преследованию властей. В 1979 г. эмигрировал в США, некоторое время работал на Радио «Свобода».

 

Отъезд

Уезжал Гладилин не из-за политики, а чисто по литературным причинам: был убежден, что в Советском Союзе больше ничего напечатать не сможет. «Политика, – говорил Гладилин, – подхватила меня уже на Западе».

После отъезда, как это было с Бродским, Довлатовым, Синявским и другими писателями-эмигрантами, власти пытались вычерк­нуть его из литературы: книги Гладилина были запрещены, изымались из библиотек и подвергались уничтожению.

Толстовский фонд помог ему перебраться в Париж, где в те времена в большинстве своем проживали отпущенные на волю. Здесь можно было опубликовать любую книгу, но литературным трудом прожить было невозможно, Анатолий ушел в журналистику, писал для журналов «Грани» и «Континент», работал на Радио «Свобода» и «Немецкой волне». В один из своих приездов в Москву рассказывал: «Долгое время я был журналистом, но на „вражеских голосах“. В течение девятнадцати лет сеял разумное, доброе, вечное, и на это ушла масса сил и мозгов – журналистика иссушает».

 

Воспоминание о «Свободе» (прямая речь)

Не берусь судить на все сто процентов, однако мне кажется, что на Радио «Свобода» Галич пошел не из-за своего диссидентства, а потому, что в Норвегии, куда его торжественно пригласили, гарантировав материальный достаток, было тоскливо и скучно: два с половиной слависта – вот и вся русская аудитория. А «Свобода» – это всё-таки возможность общаться, хоть через вой и визг заглушек, со своими слушателями. Галич переехал в Мюнхен... Вообще, тогдашний штат «Свободы» американцы собирали с бору по сосенке, из Израиля и второй эмиграции. Превалировали непрофессионалы, гении из подворотен и графоманы с большим комплексом неполноценности. И почти у всех у них были проблемы с великим русским языком. И они бы, пожалуй, загрызли Галича, если б ему не патронировал директор «Свободы» Рональдс, влюбленный в его песни.

Я с этой публикой познакомился позднее, когда уже штатным парижским чиновником стал приезжать в Мюнхен. А познакомившись, пришел в ужас. И предложил тогдашнему начальнику русского отдела Фрэнку Стар, немедленно уволить половину, а я, мол, из Нью-Йорка привезу современную команду журналистов и литераторов, недавних выходцев из России, трудяг и бессребреников. Помнится, Фрэнк посмотрел на меня белыми глазами и сказал: «Толя, отличная идея. Но сначала возьми автомат и перестреляй половину штата. По немецким законам я их уволить не могу»…

Когда Галича перевели в Париж, он оказался в привычной литературной обстановке. В парижском бюро «Свободы» собирались (и работали!) Виктор Некрасов, Владимир Максимов, Андрей Синявский, Ефим Эткинд, ваш покорный слуга – впору было организовывать парижское отделение Союза писателей… Галич проработал в парижском бюро меньше года. Потом десять лет я сидел в его кабинете и всем вновь прибывшим объяснял: «Это кабинет Галича».

 

Последняя точка

В эмиграции Гладилин написал три вещи: «Большой беговой день», «Французская советская социалистическая республика» и «Меня убил скотина Пелл».

Последнюю точку в жизни, похожей на роман, поставил 24 октября 2018 г.: будучи не в силах переносить мучительную болезнь, застрелился у себя дома в городке Шатийоне, где прошли его последние годы.

 

Легенды и мифы(прямая речь)

Один из мифов про шестидесятников… заключается в том, что у нас была очень легкая юность, молодость, мы очень много печатались, купались в славе, деньгах и так далее, и так далее. У меня есть письмо Довлатова, где он объясняет, почему в эмиграции молодые задиристые начинали меня клевать: «Они самоутверждаются. Их отношение к Вам подкрашено социальным чувством. Огрубленно содержание этого чувства таково: „Ты, Гладилин, знаменитость. С Евтушенко выпивал. Кучу денег зарабатывал... Сиял и блаженствовал. А мы копошились в говне. За это мы тебе покажем“. Я не из Риги, я из Ленинграда... Но и я так думаю. Или почти так. И ненавижу себя за эти чувства. Поразительно, что и Бродский, фигура огромная, тоже этим затронут. Достаточно увидеть его с Аксеновым. Всё те же комплексы. Чувство мальчика без штанов по отношению к мальчику в штанах, хотя, казалось бы, Иосиф так знаменит, так прекрасен… А подобреть не может».

Миф о шестидесятниках рожден завистью. Зависть – плохое чувство. Однако сейчас, после стольких прожитых лет, понимаешь, что эта зависть закономерна. Нам действительно исключительно повезло. Мы оказались в нужное время в нужном месте. Да, наша литературная юность, в общем, была счастливой. Но всё это добивалось колоссальным трудом, массой нервов. Мы не печатались, мы пробивались…

 

Геннадий ЕВГРАФОВ