Диккенс: от ксенофобии до толерантности

Когда в 1970 г. исполнилось 100 лет со дня смерти Чарльза Диккенса, Всемирный совет мира объявил «год Диккенса» – «великого писателя, великого гражданина и великого гуманиста». Однако антисемитизма великий гуманист отнюдь не избежал. Главарь воров Феджин в романе Диккенса «Приключения Оливера Твиста» (1837) – один из самых негативных образов евреев в мировой литературе. И здесь прославленный прозаик предстал типичным образцом британской юдофобии того времени.

 

Дикость Диккенса

В «Оливере Твисте», как и в ряде других своих произведений, Диккенс рисует Великобританию ХIХ столетия, резкое социальное расслоение в обществе на имущих и неимущих, показывает жестокость и цинизм правящей системы, черствость, равнодушие к горестям нищих одних обеспеченных людей и милосердие других, т. е. демонстрирует свое неприятие царивших порядков, заботу об обездоленных. Вторая тема романа – борьба против романтизации порока преступности. В предисловии писатель замечает, что читал десятки книг, где воров изображают славными ребятами, прельщающим и соблазняющим «прекрасным обществом для самых достойных». Он же хочет отобразить реальную преступную шайку во всём ее уродстве и гнусности. Всё это было бы хорошо и правильно, если бы параллельно Диккенс не ударился в откровенную ксенофобию, подчеркивая еврейское происхождение изобретенного им отвратительного злодея Феджина, эксплуатирующего в своих целях детей, стремящегося сделать вора из доброго страждущего мальчика Оливера («Нужно только дать ему понять, что он из нашей компании, вбить ему в голову, что он стал вором, – и тогда он наш! Наш на всю жизнь»). И хронически вновь и вновь прозаик повторяет, что Феджин – еврей в сочетании с теми или иными его уничижительными характеристиками: «очень старый, сморщенный еврей с всклокоченными рыжими волосами, падавшими на его злобное, отталкивающее лицо», «еврей больно ударил Оливера дубинкой по спине и замахнулся снова», «в старом своем логове Феджин бодрствовал с таким перекошенным и бледным лицом, с такими красными и налитыми кровью глазами, что походил не столько на человека, сколько на какой-то отвратительный призрак, вставший из сырой могилы и терзаемый злым духом», «сказал еврей, приподняв плечи и скривив лицо в омерзительную улыбку», «с гнусным подобострастием сказал еврей», «пробормотал какое-то проклятье, а затем с отвратительной усмешкой», «поглощенный своими мыслями, грыз длинные черные ногти, а меж беззубых десен виднелось несколько клыков, какие бывают у собаки или крысы», «еврей, отвратительно улыбаясь», «дьявольские мысли и самые черные замыслы грызли ему сердце» и т. п. В описание персонажа подключены антисемитские стереотипы: скупой, алчный, ненасытный к наживе. Например, с видимым удовольствием, с блеском глаз Феджин рассматривал украденные детьми-ворами дорогие часы, кольца, брошки, браслеты и другие украшения.

Культивируется народная ненависть к еврею. В день ареста он был ранен каким-то предметом, брошенным в него из толпы, после чего «голова его была обмотана полотняными бинтами». А когда Феджина судили, зал суда в Лондоне битком набит людьми, к нему прикованы их горящие нетерпением взоры: «даже у женщин, которых здесь было множество, не прочел он ни малейшего сочувствия, ничего, кроме всепоглощающего желания услышать, как его осудят».

Решение присяжных о его виновности, о повешении вызвало взрыв радости в зале и у наэлектризованной «толпы, ликующей перед зданием суда при вести о том, что он умрет в понедельник». Его осыпали ругательствами, кричали и свистели. А потом «с раннего вечера и почти до полуночи... люди с встревоженным видом осведомлялись, не отложен ли смертный приговор. Получив отрицательный ответ, они передавали желанную весть другим группам, собиравшимся на улице, указывали друг другу дверь, откуда он должен был выйти, и место для эшафота, а затем, неохотно уходя, оглядывались, мысленно представляя себе это зрелище».

После судебного вердикта Феджин «то бесновался и богохульствовал, то выл и рвал на себе волосы». «Прикончите их всех! Какое имеют они право убивать меня?» – кричал он. «Его почтенные единоверцы пришли, чтобы помолиться вместе с ним, но он их прогнал с проклятьями. Они возобновили свои благочестивые усилия, но он вытолкал их вон». Лицо преступника «напоминало скорее морду затравленного зверя, чем лицо человека... лицо, не выражавшее никаких человеческих чувств, кроме бешенства и ужаса». Глава романа, повествующая о казни Феджина, получила у Диккенса красноречивое антисемитское название: «Еврей проводит последнюю ночь живым».

Кстати, позднее, в 1846 г., Диккенс опубликовал в британской газете «Дейли ньюс» серию статей, осуждающих смертную казнь как таковую.

 

Продукт своего времени

В первой половине ХIХ в. в британской литературе встречаются преимущественно отрицательные, пренебрежительные образы евреев. И здесь Диккенс – вполне типичное дитя своего времени. Не сумел он выйти за его социальные рамки. А ведь некоторые его соотечественники и представители других стран сумели. Можно вспомнить, например, роман «Айвенго» Вальтера Скотта, появившийся намного ранее «Оливера Твиста» – в 1819 г. Там есть неоднозначный персонаж – ростовщик-еврей Исаак (но далеко не худший в произведении), но есть и прекрасный образ его дочери Ревекки. Вот это называется сбалансированным подходом. К слову, Диккенс почитал Вальтера Скотта, оказавшего на него литературное влияние. Или не забудем о «Еврейских мелодиях» (1815) лорда Байрона. И другие примеры сострадания к угнетаемым евреям находим в художественных книгах Британии и в ХIХ столетии, и до него – в ХV–ХVIII вв.

Или, скажем, в русской литературе поэзия Михаила Лермонтова. Или проза Владимира Короленко (правда, написанная значительно позднее диккенсовских романов), у которого евреи всегда положительные или лучше своих нееврейских коллег. Он не считал, что евреи, как и выходцы из других народов, не могут быть в жизни отрицательными, но полагал, что нельзя писать иначе о представителях гонимого народа, ибо иное в антисемитской стране будет способствовать юдофобии.

В любом случае, если уж Диккенсу в силу каких-то соображений не терпелось обязательно сделать негативного персонажа евреем, то корректно было бы ввести в роман и положительную фигуру еврея, равнозначную по роли в произведении. Тем более, что речь-то шла о притесняемом в Великобритании народе, добивавшемся равноправия. Но никаких таких евреев и близко нет.

Правда, можно сказать, что другим романным злодеем-преступником у Чарльза Диккенса выступает англичанин Билл Сайкс. Нелицеприятно показан и ряд других британцев. Но ведь им противостоят и очень позитивные образы «коренного населения».

 

Нажим на Диккенса?

Интересные размышления предлагает на страницах американского издания «Еврейский мир» историк Борис Клейн. Во-первых, он обратился к лондонским хроникам 1820–1830-х гг. и выяснил, что в тот период ни одного еврея в британской столице не осудили на смертную казнь. И никакие толпы людские не домогались виселицы с евреем. Таким образом история с эшафотом для Феджина была художественной выдумкой, не имевшей под собой исторического основания. А во-вторых, историк вносит гипотезу о причине появления в романе столь отвратительного еврея. Первые главы «Оливера Твиста» рассказывают о неприглядной атмосфере Туманного Альбиона первой половины ХIХ в. Сочувствие читателей к тяжелой судьбе мальчика-сироты оборачивалось неприязнью к господствовавшему в Британии режиму, что могло вызывать беспокойство у истеблишмента. Дальнейшее движение по этому пути означало, что Диккенс «должен был бы вывести на чистую воду тупого парламентария, жадного лендлорда, циничного философа – тех персонажей, кто в действительности ставил на грань гибели значительную часть неимущих». Это значило бы восстановить против себя истеблишмент, и такой вариант, по мнению Клейна, для молодого литератора, имевшего горький опыт бедности, выглядел неприемлемым. Очевидно, на него был нажим, и он сдался: нашел источник зла в другом месте. Сюжет круто разворачивается к воровской банде во главе с евреем, который и становится козлом отпущения за социальное зло. Более того, применяющееся к нему определение «веселый старый джентльмен» и некоторые характерные черты внешности старика соответствуют традиционному портрету дьявола в английском фольклоре.

Что ж, вполне возможно, что Диккенс действительно счел за благо по воле вышестоящих перевести стрелки. Определенно сочетается с такой постановкой вопроса и дискуссионная мысль британского прозаика, литературоведа Энгуса Уилсона, высказанная в его книге «Мир Чарльза Диккенса»: хотя «Диккенс всем своим талантом оратора и рассказчика заставляет нас... присоединиться к погоне за Сайксом и Феджиным, мы на протяжении почти всей второй половины романа душой на стороне шайки, сколь ни отталкивает нас жестокость, вероломство и безнравственность этих людей. Ибо только они здесь живые, только они… умеют смеяться, пусть даже дьявольским смехом. И мы поневоле начинаем подозревать, что, как ни боится их Диккенс, как ни сурово их осуждает, втайне он заодно со злодеями второй части… в их войне со злодеями первой части (господами, которые управляют обществом в целях собственного благополучия)».

Однако нельзя исключать и вероятность того, что Диккенс изначально планировал роман в таком политически непоследовательном виде, желая затронуть «еврейскую тему», что это и взгляды его тогдашние отражало, и последующего наказания можно было не опасаться.

 

Враждебный этнос

Да, Чарльз Диккенс был другом страдающих, эксплуатируемых, но в молодости не рассматривал в их числе евреев. Исследователи его творчества замечают, что в тот период своей биографии он почти не был знаком с евреями. В 1850-х же годах в жизни Диккенса произошло знаменательное событие. Он продавал свой дом, и готовность приобрести его выразил банкир-еврей Джеймс Дэвис. Сначала, когда они начали переговоры, у Диккенса были подозрения, что «еврей-ростовщик» (как называл он в своем кругу Дэвиса) не согласится на сделку. Но продажа состоялась, и Диккенс признавался своему секретарю: «Во всём покупатель достойно себя вел... ни с кем денежные отношения не были улажены столь достойным и доверительным образом». Вероятно, знакомство с банкиром и его супругой, еврейкой Элизой, в которых он увидел порядочных людей, существенно повлияло на восприятие писателем евреев.

Эта история имела продолжение. В 1863 г. Элиза написала Диккенсу письмо, в котором высказалась по «Оливеру Твисту». Она отметила, что евреи считают его изображение Феджина большой ошибкой: «Перо романиста… всё еще направлено против Сынов Израиля. Уже не раз говорилось, что Чарльз Диккенс, человек с таким большим сердцем, чьи книги столь красноречиво и благородно призывают милость к угнетенным в его стране… допустил ужасающую несправедливость… ибо в образе Феджина я вижу только отрицательное истолкование этого персонажа. Но пока писатель Чарльз Диккенс жив, он может искупить свою вину перед рассеянным по всей земле народом за допущенную по отношению к нему огромную несправедливость».

Диккенс возражал – он не юдофоб, отмечал, что не видит причины, по которой евреи могли бы говорить о его враждебности к ним: «У меня нет иного чувства к евреям, кроме дружественного. Я всегда хорошо говорю о них, будь то в общественной или частной жизни». Феджина же сделал евреем, потому что в описанное в романе время в преступном классе было много евреев, а прототипом для этого образа стал известный торговец краденым той эпохи Айки Соломон. Писатель туманно добавлял, что персонаж «назван „евреем“ не из-за своей религии, а из-за своей расы» (фраза, которая может вызывать разные толкования) и нет обобщений в романе обо всех евреях. И вообще, он «должен сказать, что, если в самом деле часть интеллигентных евреев чувствует, что я причинил им то, что Вы назвали „огромной несправедливостью“, они значительно менее чувствительны, значительно менее справедливы и значительно менее терпимы, нежели я всегда полагал».

Однако оправдания Диккенса не выглядели убедительными. Действительно, в то время определенный процент евреев подпольно зарабатывал перепродажей украденных вещей. Но почему так происходило? Нужно учитывать, что права евреев в «старой доброй Англии» той эпохи были заметно ограничены. Многие профессии были просто закрыты для них, что толкало некоторых к противоправным действиям для выживания. Прозаик же об этом ни слова, ни полслова. Диккенс ссылался на судебный процесс над Айки Соломоном, но не сказал, что приговором для того стала отнюдь не смертная казнь, а лишь депортация в британскую колонию Австралию, куда активно сплавляли тогда преступников.

Феджин у Диккенса – явно не благородный разбойник Робин Гуд. Писатель делал всё, чтобы преступник вызывал отвращение у читателя и при этом постоянно представлял его именно как еврея. Таким образом сознательно формировалось неприятие человека определенной национальности. Причем ненависть к своему персонажу Диккенс насаждал даже не по религиозным мотивам (старик показан богохульствующим безбожником, отказавшимся перед виселицей от молитвы с иудеями), доминирующим в британском юдофобстве того времени. Это расовое отторжение фигуры Феджина как представителя враждебного этноса. Присутствует в романе и «другой еврей, моложе Феджина, но с почти такой же отталкивающей внешностью», т. е. снова отталкивающий, и снова еврей. Это к вопросу о том, можно ли говорить об обобщениях.

Всё это очень напоминает известную поговорку об идентификации: если некое существо похоже на собаку, лает, как собака и кусается, как собака, то это и есть собака. Если всё это не чистейшей воды антисемитизм, то что тогда антисемитизм?!

В «Оливере Твисте» есть фрагмент, когда за подозреваемым в краже мальчиком Оливером бегут прохожие, даже не знающие, вор ли он на самом деле. И Диккенс мастерски описывает, как происходят такие сцены: «„Держите вора! Держите вора!“ Есть в этих словах магическая сила... Крик подхвачен сотней голосов, и толпа увеличивается на каждом углу. И мчатся они, шлепая по грязи и топая по тротуарам; открываются окна, выбегают из домов люди, вперед летит толпа... „Держите вора! Держите вора!“ Глубоко в человеческом сердце заложена страсть травить кого-нибудь...» Писатель всей душой восстает против этого, но лишь если травля не касается евреев, на которых его гуманизм не распространяется.

А умением выражать мысли этот большой художник слова владел отменно, был феноменально популярным при жизни, читатели прислушивались к его мнению (собственно, жена банкира и обратилась к Диккенсу как к «очень влиятельному человеку, способному повлиять на общие предубеждения»). И всё это пошло на развитие антисемитизма в британском обществе, на усиление негативных стереотипов евреев в жизни и литературе. Прекрасное пособие для взращивания антисемитов получилось! Не даром нацисты в Германии с удовольствием издавали дикий в своем антисемитизме диккенсовский роман. И текст его, и иллюстрации, изображавшие Феджина, вполне соответствовали нацистским нравам.

В США в 1949 г. еврейская семья из Бруклина подала иск в суд, требуя запретить изучение «Оливера Твиста» в школах. Однако суд оставил роман в школьной программе. Вызывало протесты и отображение Феджина в кино по мотивам романа. Здесь протестная волна оказалась более успешной и, в отличие от книги, киноперсонаж в некоторых фильмах предстает не столь ужасающим.

А ведь просто можно было писателю не создавать эту неприятную ситуацию, не акцентировать национальную принадлежность героя к и без того угнетаемому народу. Тогда роман однозначно бы выглядел достойным произведением о борьбе со злом.

 

Хороший еврей

На миссис Дэвис оправдательная аргументация Диккенса не подействовала, она была неумолима: «Я не подвергаю сомнению, что во времена „Оливера Твиста“ были некоторые евреи – скупщики краденого… но я полагаю, что автор только выиграет, если постарается получше и поближе изучить нравы британских евреев и представить их такими, какие они есть». По-видимому, Диккенс всё-таки в конце жизни сожалел, что сделал одного из своих злодеев евреем, да еще и дал персонажу фамилию своего приятеля молодости. И, вероятно, во многом благодаря усилиям миссис Дэвис человечество увидело-таки и другого Диккенса в еврейском вопросе. В комментарии британской телерадиокомпании ВВС куратор лондонского Музея Диккенса Флориан Швейцер поведал, что в результате переписки писатель внес изменения в новое издание книги в 1867 г., резко сократив употребление в тексте слова «еврей», используя вместо него слова «старик» или «Феджин». С тех пор в одних изданиях после смерти Диккенса антиеврейские инвективы сокращены, но в других текст, увы, идет в его первозданном антисемитском виде или близком к нему.

Через год после переписки с Дэвис писатель создал и образ хорошего еврея в своем последнем завершенном романе «Наш общий друг» (1865): мистер Райя – добрый, благородный старый еврей – помогает людям. Он настолько безупречен, что некоторые критики даже выражали сомнения в его жизненной правдоподобности: «Трудно поверить, что такой человек действительно мог существовать» При этом положительные действия Райя подчеркиваются Диккенсом как национально-еврейские. И Райя поднимает тему антисемитизма: «В христианских странах к евреям относятся не так, как к другим народам. Люди говорят: „Это плохой грек, но есть и хорошие греки. Это плохой турок, но есть и хорошие турки“. А на евреев смотрят совсем по-иному. Плохих среди нас найти не трудно – среди какого народа их нет? Но берут худших из нас, как примеры лучших… и говорят, что все евреи – на одно лицо».

Позитивные суждения звучат в романе и в адрес других евреев. Одна из них персонажей – Лиззи Хексем – так отзывается о своем работодателе-еврее и окружающих его евреях: «Джентльмен, конечно, еврей, и леди, его жена, еврейка, и я была представлена им евреем. Но я думаю, что не может быть добрее людей в мире».

Роман имел большой успех у читателей, был экранизирован. Теперь Чарльза Диккенса уже стали именовать защитником евреев от антисемитизма. Выходившая в начале ХХ столетия в Российской империи Еврейская энциклопедия Брокгауза и Ефрона сделала примечательный вывод: «Оливер Твист» и «Наш общий друг» – две крайности. То еврей изображается в чрезмерно отрицательном виде, то в чересчур положительном. С «энциклопедической» точки зрения Диккенс, видимо, плохо знал еврейский характер: дав сначала понаслышке неправильную оценку, он затем исправил свою ошибку, но не более близким изучением евреев, а «применением к ним иного – скорее всего политического – масштаба». Вероятно, статья в энциклопедии ведет речь о том, что менялась жизнь «за окном», Британия стала более толерантной к евреям, и чуткое ухо писателя это не могло не уловить. Диккенс даже застал избрание в 1868 г. еврея Бенджамина Дизраэли премьер-министром Великобритании. Однако сложно сказать, произошли ли глубокие перемены в восприятии писателем евреев или же дело было только в изменениях политического климата. Либо же его «наезд» в лице Феджина на евреев на самом деле был произведен лишь под давлением властей предержащих.

 

Осадок остался

Дэвис, обрадованная образом Райя, отправила в подарок писателю красивое издание Ветхого завета, поблагодарив Диккенса за его «благороднейшие человеческие качества, позволившие ему искупить несправедливость» В «ответном слове» Диккенс предположил, что теперь не осталось никакого неприятного осадка у еврейского народа, к которому он не испытывает ничего, кроме добрых чувств, искреннего расположения и которого никогда бы умышленно не оскорбил.

Понятно, что откровенный антисемитизм Диккенса в «Оливере Твисте» следует рассматривать в русле исторической ретроспективы, в контексте архаических юдофобских предрассудков его времени. Затем произошла социальная эволюция британского общества и вместе с ней эволюционировал и сам писатель. Зрелый, цивилизованный Чарльз Диккенс уже антисемитских дикостей в публичной плоскости не допускал. И стало, перефразируя фразу героя Георгия Вицина из известного фильма, «всё так чинно, благородно, по-новому». Однако осадок от прежнего у многих всё-таки остался.

 

Александр КУМБАРГ

P. S. Кстати, жена одного из семи сыновей Диккенса – еврейка (внучка виртуоза-пианиста и композитора Игнаца Мошелеса и Шарлотты Эмден – кузины поэта Генриха Гейне). Их сын, т. е внук писателя, Джеральд Чарльз Диккенс, стал адмиралом.