«Моя цель – возможность исполнения собственных произведений»

Композитор, пианист, аранжировщик Ури Бренер родился в Москве в 1974 г. После учебы и выступлений в России, Германии и Голландии переехал в Израиль, где получил докторскую степень с отличием по композиции в Университете им. Бар-Илана в Тель-Авиве. Сейчас музыка Ури Бренера звучит на самых престижных сценах мира, а среди ее исполнителей много известных коллективов, ансамблей и музыкантов. Творчество композитора охватывает широчайший диапазон стилей и жанров: сочинения для фортепиано, вокальные, хоровые, симфонические опусы и кросс­оверы, десятки камерных произведений.

 

– Ури, вы родились в семье музыкантов. Как это повлияло на ваше решение стать композитором?

– Меня завораживал процесс воплощения идей в мозгу с помощью звуков, которыми люди оживляли воображение слушателей. Это по сути нечто среднее между магией и гипнозом, но с неким осязаемым медиумом – нотами. Мой отец также немного писал музыку, но исключительно для себя.

– Вы начали играть на фортепиано в четыре года, а сочинять музыку – в семь. Помните ли вы свои первые музыкальные опыты? Что вас тогда вдохновляло?

– Самые первые опыты точно не помню, но кое-что сохранилось – несколько сочинений в возрасте 9–10 лет, в том числе соната для фортепиано и опера, либретто которой я сам же и сочинил. В детском возрасте многое вдохновляло меня, всего уже и не припомнишь.

– Вы учились в Центральной музыкальной школе при Московской консерватории. Какие воспоминания остались у вас об этом периоде? Как эта школа повлияла на ваше становление как музыканта?

– В ЦМШ существовал очень серьезный отбор и попасть туда было непросто. В школе была серьезная муштра в отношении музыкальных предметов, они преподавались на высоком уровне, и требования предъявлялись весьма жесткие. После 3-го и 5-го классов происходил отсев почти половины учеников, тот, кто его проходил, мог рассчитывать на окончание заведения. Основные воспоминания связаны, конечно, с друзьями, старанием не отставать от лучших. Советской пропаганды нам давали меньше, щадя, видимо эти «особо одурённые» души.

– Учебу вы продолжили в Германии и Голландии, а затем переехали в Израиль. Почему выбрали именно эти страны для обучения и жизни?

– Когда я покинул СССР, мне исполнилось 16 лет. Была ли у меня возможность что-либо выбирать? Нет. Получилось вот как… В 1990 г. я попал в Голландию по обмену студентами от частной английской школы в Москве, в которой учился два года. В Амстердаме я, набравшись смелости, пошел в музыкальную академию, где предстал перед профессором композиции Дааном Маннеке с папкой своих рукописей, к тому моменту у меня их было уже много. Результатом стало его официальное приглашение поступить к нему в класс. Чего милейший профессор не мог понять, так это того, что 16-летний школьник из Москвы, живущий с мамой на ее зарплату в 130 руб., прямо скажем, никак не может позволить себе обучение (даже если бы оно было бесплатное, но оно таким не являлось, хотя и было дешевым), а тем более проживание в Амстердаме. В Германию мы уехали в качестве туристов к друзьям с двумя чемоданами, после чего в Москве случился путч, и в Россию мы больше не вернулись. Получив статус беженцев, мы поселились в Дюссельдорфе (Гересхайм) в общежитии вместе с семьей гастарбайтеров-поляков. Постепенно я смог себе позволить получать в Амстердаме частные уроки раз в неделю, а позже поступил на композиторское отделение Музыкальной академии им. Шумана в Дюссельдорфе к профессору Манфреду Трояну.

– Как повлияло на ваше творчество обучение у Даана Маннеке и Манфреда Трояна?

– В основном, можно сказать, информативно. В Союзе не изучалась и отчасти запрещалась школа послевоенного авангарда, и вообще доступ к современной европейской музыке был полуподпольным, достать партитуры было невозможно, какие-то записи ходили в пиратских вариантах и т. д. То, что я получил от обоих учителей, я бы назвал ликбезом по истории западной музыки за последние 50–60 лет (хотя Маннеке, будучи сам дирижером капеллы, был также знатоком хорового письма, в том числе Ренессанса, где мне также открылось многое, о чем я не знал). С точки зрения техники я ознакомился с додекафонией и сериальным письмом, однако в конечном итоге это не то, что я решил выбрать для себя в качестве метода композиции. Вообще, говоря об обучении композиции, мне представляется, что, кроме как подвести ученика к воде, педагог не властен реально сделать что-либо еще – пить за ученика он не может. Поэтому, по большому счету, на мой взгляд, не имеет особого значения, у кого кто учился, важно, насколько сам ученик оказался способен воспринимать что-либо своим умом и в меру способностей. По сути, все композиторы – автодидакты, так как этому невозможно научить, во всяком случае в новое время.

– Что послужило причиной вашего переезда в Израиль? Вы ведь понимали, что конкуренция в этой стране среди музыкантов особенно велика?

– Моя судьба связалась с Израилем в тот момент, когда я приобщился к еврейской вере и традиции, что произошло еще в том же 1990 г., когда я начал посещать открывшуюся в тот момент в Москве иешиву «Торат Хаим» под руководством известного рава Моше Соловейчика из Цюриха, светлая ему память. Проживание на Святой земле было для меня частью мировоззрения и образа мысли, об остальном я не заботился.

– Как жизнь в Израиле влияет на ваше творчество? Есть ли в вашей музыке мотивы, связанные с культурой или историей страны?

– Смотря что подразумевается под «историей страны», она охватывает около трех тысячелетий. Если речь о древней, библейской истории, то у меня был принцип, по которому я долгое время осознанно не обращался к таким сюжетам и темам, поскольку считал это определенной профанацией священного текста. В дальнейшем, однако, это табу было мной снято, когда я почувствовал, что некоторые сюжеты просятся на бумагу; всё-таки позволил себе написать несколко произведений на библейские темы или тексты, среди них – Симфония Псалмов (Симфония № 5) на тексты шести псалмов, оратории «Шуннамит» и «Яков и Ангел». Не уверен, что проживание в Израиле в данном случае сыграло решающую роль. Вероятно, я бы написал их, даже если бы и жил в другом месте. Ничего собственно связанного с «историей страны», то есть государства, ничего из истории сионизма я не использовал как источник вдохновения.

– Какие композиторы и исполнители оказали наибольшее влияние на ваше творчество?

– Джентельменский набор: Бах, Бетховен, Лист, Вагнер, Брукнер, Мусоргский, Скрябин, Рахманинов, Прокофьев, Шостакович, Стравинский, Дебюсси, Мессиан, Барток. Позже, уже на Западе, открыл много интересного: средневековая музыка, Пёрселл, Фрескобальди, Малер, Лигети, Куртаг, Алан Петерсон... Но по уровню влияния это, пожалуй, вторично.

– Ваш репертуар включает как классические произведения, так и современные. Как вы находите баланс между ними?

– Как в известном анекдоте: чукча не читатель, чукча писатель. Я не исполнитель музыки, хотя и это делаю в целом с удовльствием. Я глубоко убежден в необходимости холистики в подходе к любому роду деятельности для того, чтобы достичь результата, будь то медицина, наука или искусство. Специализация вторична. Поэтому мне представляется, что музыкант с большой буквы должен владеть не только одним инструментом или умением, а обладать, насколько это возможно, широким профилем. Как минимум иметь какое-то умение в области сочинения / транскрипции / аранжировки, в области ее исполнения и в области анализа. Для меня композитор, который не может связанно сыграть несколько нот на фортепиано или другом инструменте, в чем-то ущербен. Конечно, есть исключения, но они лишь подтверждают правило. Поэтому, говоря об исполнении тех или иных произведений мною, композитором, надо понимать, что речь идет о несколько другом ракурсе. В основном моей целью была и остается возможность исполнения собственных произведений. Остальное – насколько хватает рук. Вопрос о балансе не стоит, всё, что я способен преподнести публике в достойном виде, я с радостью делаю, хоть это и не моя специальность.

– Как вы относитесь к музыкальному стилю кроссовер? Видите ли вы в этом жанре перспективы для развития музыки?

– Исключительно положительно и с улыбкой. Этот жанр представляет одну из веток на большом кустарнике джаза и имеет свою аудиторию и любителей. Я не вижу в нем потенциала для развития музыки в целом, это чересчур глобально. Но вызывать любопытство, конечно, он будет и дальше. Самым замечательным представителем его я считаю Ури Кейна. Его интерпретации Малера, например, требуют хорошей подготовки и обширных знаний для полного понимания тех культурно-социальных «суперсигналов», которые ему удается создать на стыке Вены, Нью-Йорка и Бердичева.

– Что подвигло вас к написанию баллады «Скрипки надежды»? Что можете рассказать об истории ее создания?

– Ничего романтического или заслуживающего особого внимания, всё вполне прозаично. Израильский поэт Игорь Хентов (интервью с ним см. «ЕП», 2024, № 12) обратился ко мне с предложением подумать о написании музыки на его текст о Катастрофе. Эта тема меня очень волнует, и так же, как с библейскими текстами, я не считал подобающим писать о ней музыку; до сих пор отношусь к этому с большой осторожностью и скепсисом вплоть до неприятия. Однако форма стихотворения, в котором речь велась не напрямую, а от лица музыкальных инструментов, чьи владельцы погибли во время Катастрофы, меня заинтересовала возможностью как бы осторожно прикоснуться к теме именно через музыку, без того, чтобы непосредственно писать «музыку о Холокосте», это до сих пор кажется мне неуместным. Возможно, только такие гиганты, как Шостакович или Вайнберг, переживший лично потерю всей семьи в концлагерях, только они и были способны на это. Уже такой опус, как «Выживший из Варшавского гетто» Шёнберга, во мне вызывает отторжение.

– Вашу симфоническую поэму «Пророк» исполнял Израильский филармонический оркестр под управлением маэстро Зубина Меты. Довелось ли вам общаться с этим выдающимся дирижером? Были ли неожиданные идеи, которые обогатили вашу музыку? Что вас больше всего впечатлило?

– Да, мы общались в перерывах между репетициями и концертами. Маэстро рассказывал о своих опытах с различными оркестрами, обсуждали, как прошло исполнение и что можно улучшить. Перед первой репетицией он попросил проиграть ему всё в правильных темпах на рояле (вот и пригодилось умение играть!), после чего он вносил много пометок в партитуру. Эту партитуру, исписанную его рукой, после последнего концерта я хотел захватить с собой в качестве «трофея», однако, к моему удивлению, был остановлен рукой маэстро, который попросил ее оставить ему. Уж не знаю, зачем, но это было так. В обмен я попросил его расписаться на моем экземпляре партитуры, и он написал: «Браво Бренер, истинное удовольствие». Вообще говоря, в тот момент Мета был очень слаб физически, он только что прошел курс химиотерапии и с трудом передвигался. К нему почти никого не допускали. Говорить о каких-то музыкальных откровениях, соответственно, не приходилось, оркестр и хор играли и пели на автопилоте, заправляемые горючим самого факта его пребывания за дирижерским пультом.

– Ваша музыка звучит на самых престижных сценах мира. Какие из исполнений вам особенно запомнились? Какие чувства вы испытываете, когда ваши произведения исполняют другие музыканты?

– Одно из самых ярких впечатлений – собственное выступление в дуэте с моим другом кларнетистом Антоном Дресслером в Музее Капитолия в Риме, в том самом зале, где стоят оригиналы Римской Волчицы, «Давида» Микеланджело и Марка Аврелия на коне. В остальном каждое хорошее исполнение по-своему дорого и запоминается как событие. Такие бывают достаточно редко, и поэтому запомнить их несложно. Таковыми были для меня исполнение моей первой скрипичной сонаты исключительным музыкантом и виртуозом Сергеем Островским в Женеве в 2019 г., а также исполнение моих двух Псалмов в версии для трубы и рояля с выдающимся трубачом Сергеем Накаряковым в Израиле в том же году.

– Вы выступаете на международной арене. Есть ли разница в восприятии вашей музыки аудиторией в разных странах?

– Конечно, есть, каждая страна – это другой характер аудитории, где-то более эмоциональный, как в Израиле и Италии, где-то более сдержанный, как в Чехии или Литве.

– Как вы видите роль музыки в современном мире? Она должна вдохновлять, делать человека лучше или нести что-то еще?

– К сожалению, разговор о том, как я оцениваю роль музыки в сегодняшнем мире, подобен обсуждению игры тромбониста в оркестре на тонущем «Титанике» (недавно подслушал это выражение на одном подкасте, мне понравилось). Ситуация с музыкой, да и с культурой вообще на сегодняшний день, можно сказать, катастрофична. На концерты обычного классического «хитового» репертуара в Израиле ходит публика в среднем возрасте 85+, на концерты современных композиторов приходят, как это принято называть, только ближние родственники и друзья покойника. Мы живем в мире, когда общественные, исторические процессы заставляют население всё больше думать о своем непосредственном выживании, финансовом или даже физическом. Всё пережитое моим поколением за последние 30–40 лет не может уложиться ни в один сериал или многотомый роман. Мы родились в другой вселенной, сегодня мир стал жестче, суровее, он предъявляет очень четкие и недвусмысленные моральные требования к каждому, кто хочет оставаться в человеческом облике. Это, с одной стороны, делает культуру в целом и музыку в частности мощным рычагом для подпитки духовных сил, для вселения чувства человечности и сострадания, столь необходимых миру сегодня. Но в то же время это же делает такое влияние намного менее заметным, ведь у людей всё меньше сил и времени для этого. Как парадокс яйца и курицы – для восприятия высокого искусства необходим запас внутренней силы, но получить ее можно из этого же самого искусства. Но поскольку у людей не остается сил после борьбы за существование, которую навязывает им реальность, они изначально отказываются от этого источника, предпочитая ему более легкие и дешевые суррогаты, которые, как укол наркотика (или просто стакана кока-колы на голодный желудок), впрыскивают всплеск энергии на короткое время, оставляя человека таким же голодным, как и до того. Появится ли у людей сила преодолеть этот порочный круг? Многое зависит от воспитания и образования, от общественного настроя и шкалы ценностей и приоритетов общества. Я пессиместичен в этом отношении, не исключаю, что наше поколение – последнее звено традиции, которая может вымереть в течение следующего поколения-двух, если не будут предприняты меры.

– Вы занимаетесь педагогической деятельностью. Что нравится вам в преподавании?

– Если честно, я не люблю преподавать. От слова «совсем».

– На такой ответ я, откровенно говоря, не рассчитывал.

– Для преподавания требуется целый набор особых навыков, качеств и талантов, которыми я не обладаю. Я с трудом переношу вложение сил в предприятие, которое не показывает ожидаемого уровня прогресса, а именно это и есть одна из основных предпосылок для преподавания. К тому же преподавать композицию, как я уже упоминал, в принципе невозможно, можно только умело и осторожно направлять ученика в то русло, где он сможет раскрыть свой потенциал максимально. А преподавание фортепиано – вообще отдельная профессия, к которой я не принадлежу, хотя самому мне повезло с учителями когда-то именно в этой области.

– С преподаванием понятно. Но какие-то советы вы могли бы дать начинающим музыкантам?

– Подумайте хорошенько, насколько вам это действительно необходимо. Если вы способны не заниматься музыкой – меняйте профессию, это тяжелая ноша. Те, кто ее несут вопреки искреннему желанию, только портят, от их усилий становится тяжело всем, ведь результат не подделаешь, это не курсовая, которую можно списать или дать искусственному интеллекту написать ее за тебя. Поэтому в бой должны идти только те, кто не воевать просто не способен. Таково мое убеждение. Заниматься же музыкой для себя, напротив, я считаю необходимо всем вне зависимости от планов на будущее или выбора профессии. Музыкальная грамотность еще никогда никому не навредила.

– У вас есть веб-сайт uribrener.com, где представлена подробная информация о вашей биографии и творчестве. Насколько важно для современного музыканта присутствие в Интернете?

– Наверное, важно. Я, к сожалению, не эксперт и не могу сделать сравнительный анализ. На данный момент я подписал контракт с американским артистическим агентством, которое также составляет для каждого своего клиента виртуальный пакет с отдельной страницей на сайте, подробной информацией, фотографиями, видеоклипами. В то же время основной метод «раскручивания» исключительно личный, они пишут обращения к другим менеджерам, дирижерам и, уже установив напрямую контакт, высылают ему необходимую информацию из Интернета. Так что, скорее всего, Интернет – это важное приложение к личным усилиям и контактам, но не замена им.

– Какие проекты или выступления планируются в ближайшее время?

– В марте в Бухаресте пройдет премьера оперы моего коллеги и друга Гиля Шохата, написанная по заказу румынского правительства, в которой речь идет о суде над Эйхманом. В данном случае я выступлю в качестве оркестровщика и редактора, а также отчасти соавтора, так как некоторые куски музыки были дописаны мной непосредственно. В апреле, когда начнутся памятные мероприятия по случаю Дня Катастрофы и героизма, в Иерусалиме состоится концерт с участием Иерусалимского симфонического оркестра и американо-израильско-японской виолончелиски Кристины Купер, где пройдет премьера моего нового виолончельного концерта, посвященного павшим израильским солдатам. В программе также примет участие друг и коллега Беньямин Юсупов, чей скрипичный концерт будет также исполнен, и дирижировать будет он же. Как-то так выходит, что многое сейчас вращается вокруг Катастрофы, и мне кажется, что это не случайно. Сейчас тот момент, в который следует приложить особые усилия для того, чтобы правда об этом дошла до потомков.

– Не могу не спросить вас о недавно заключенном соглашении о прекращении огня между Израилем и ХАМАСом и возвращении израильских заложников.

– Сделку, как и всё ведение конфликта с Газой, я считаю глубоко ошибочным, опасным и разрушительным шагом для будущего существования Израиля, его морального облика, да и для всей западной цивилизации в целом. Безусловно, во всём этом есть огромная доля вины администрации Байдена, но не он является премьер-министром Израиля, поэтому предъявлять претензии правомочно лишь моему правительству и стоящему в его главе.

– Вы являетесь обладателем ряда престижных наград и премий. Какая из них вам особенно дорога?

– Призы меня не особенно интересуют. Люблю цитировать Бартока, сказавшего, что конкурсы – это для лошадей. Я не считаю вообще возможной сколь-либо объективную оценку произведения искусства, кроме тех случаев, когда очевидно техническое превосходство одного над другим, и то не факт. Поэтому я со всей надлежащей скромностью отношусь как к успехам, так и к неудачам на поприще призов. Для меня наиболее важной оценкой является оценка исполнителей. Однако не скрою, было приятно получить первую премию на недавнем Международном конкурсе композиторов им. Эрвина Шультхоффа в Вене, организованном в сотрудничестве с издательством Universal Edition Vien.

– Какую музыку вы слушаете в свободное время?

– Смотря как определять «свободное» время. Без кокетства скажу, что у меня его почти нет: либо я работаю и, соответственно, не слушаю музыку, кроме той, что пишу или играю, либо я занят будничной суетой. Если мне надо расслабиться, я, как правило, включаю джаз, но бывают и исключения. К прослушиванию сеьезной музыки я отношусь так же, как к работе: это требует времени, настроя и усилий.

– Какая ваша самая большая мечта как композитора или пианиста?

– Дожить до времени, когда на вопрос, чем я занимаюсь, смогу ответить «композитор» и больше ничего не объяснять. А еще лучше просто назвать свое имя и не объяснять, но, как говорил М. М. Жванецкий, об этом можно только мечтать. Безусловно, по выражению Бернарда Шоу, одно из главных требований к композитору – это чтобы он был мертв.

 

БеседовалАлександр ОСТРОВСКИЙ