«У художника в России сегодня нет выбора»

Беседа с режиссером Владимиром Мирзоевым

В Мирзоеве, кроме армянской и еврейской крови, есть еще немецкая, французская, 
грузинская и русская
© Роман Кутерин


Постановщик спектаклей по русской классике и одного из самых успешных сериалов последнего года любит братьев Коэн и не верит в башни из слоновой кости. Эксклюзивное интервью известному режиссеру и многолетнему автору «Еврейского журнала» Артему Виткину: ради чего можно отказаться от своего имени, почему интернет-аудитория способствует развитию отечественного кино и как товарищ Сталин помешал будущему режиссеру окончить ВГИК.

 

Готов начать всё заново

– Из каких евреев будете? Знаете, у кого-то предки из Одессы, у кого-то – из белорусского местечка или из элитарной Литвы…

– Мой дедушка был киевлянин из еврейской семьи и приехал в Москву учиться. Увлекся ядерной физикой, строил первые ускорители.

– Как же вы с дедушкой-физиком стали лириком?

– Дело в том, что по линии отца в моем роду все мужчины – по художественной части. Мой отец был художником-живописцем, дед – художником и архитектором, прадед – архитектором, дядя – скульптор. Практически все мои родственники по этой линии, тбилисские армяне, были так или иначе связаны с искусством. Видимо, я пошел в эту породу, хотя знаком с ними понаслышке: родился в Москве и впервые увидел Тбилиси в 1987 г.

– А как вы пришли в театр?

– Я окончил 59-ю школу им. Гоголя в Староконюшенном переулке, в которой училось много известных людей, в частности Ростислав Плятт, Владимир Буковский. У меня была замечательная учительница русского языка и литературы Роза Дмитриевна Щербакова. Она организовала школьный театр, и в 9–10 классах я принимал активное участие в его работе. Так всё и началось. Сперва я хотел быть актером, но уже в 17–18 лет понял, что скорее меня интересует режиссура, причем сначала это была режиссура кино. Но ветер не дул в мои паруса. Я поступал на режиссерский факультет ВГИКа, и с третьего тура меня турнули. В итоге я окончил ГИТИС.

– За что турнули?

– В тот год мастерскую набирали пионеры советского кино Александр Столпер и Ефим Дзиган. Всё шло отлично, пока на коллоквиуме я не придумал этюд, где фигурировал портрет Сталина. Мой герой, ветеран, украсил свою металлоремонтную конуру вырезками из журналов, и там был этот треклятый портрет. Ефим Дзиган, принимавший у меня экзамен, прошел ГУЛАГ, о чем я, естественно, не знал. Он очень разнервничался, стал глотать валидол: быть не может, чтобы портрет палача-Сталина в наши дни (была середина 1970-х) висел пусть даже в маленькой мастерской! А я тупо стоял на своем: нет, говорю, я видел такие портреты в будках, где тачали сапоги, крепили коньки, в кабинах грузовиков. Конечно, я не был адептом Сталина, скорее наоборот, но мы на этом деле схлестнулись с мастером, и я получил двойку.

– Как вы считаете, в какой момент вы стали, так сказать, мэтром? Какая работа вас им сделала?

– Это точно вопрос не ко мне. Я себя не чувствую мэтром: скорее учеником. Мне интересно учиться, люблю открывать для себя небывалые вещи, формы и темы, к которым раньше не прикасался. Я был бы рад, следуя старинной японской традиции, сменить свое имя, заново начать карьеру в театре или в кино. Но, к сожалению, именно в театре и в кино это сделать невозможно, потому что всё время соприкасаешься с другими людьми. Если бы я был художником, как мои предки, или писателем, я бы точно обнулил свой опыт и начал что-то делать под псевдонимом, который никому не известен.

– Хорошо, тогда попытаюсь зайти по-другому. Вы часто удостаивались премий и наград. Какая для вас самая ценная?

– Я не любуюсь наградами, это не в моем стиле. Свой подростковый нарциссизм я давно изжил.

– Вы пересекались с огромным количеством больших артистов. Знакомство и работу с кем могли бы выделить?

– Для меня самый увлекательный и, я бы сказал, сущностный опыт соавторства с актером – это наши работы с Максом Сухановым. Хлестаков, Сирано де Бержерак, Петруччо из «Укрощения строптивой», король Лир, Дон Жуан, Тартюф, граф Альмавива – это далеко не полный список, но каждая работа была настоящим приключением. Мы продолжаем с Максимом сотрудничать в кино. Наш творческий тандем – самый мощный опыт соавторства, который был в моей жизни. Хотя в разные годы я работал с прекрасными актерами, в том числе с Михаилом Козаковым: мы пересеклись в проекте «Борис Годунов».

С Михаилом Козаковым, кстати, вышла забавная история. Когда я стал думать над ролью Пимена, летописца, интеллектуала XVII столетия, в моем сознании сразу возник Михаил Михайлович как один из возможных вариантов. В юности Пимен был опричником Ивана Грозного, но потом отошел от службы, выбрал духовное поприще, путь культуры. Это для меня очень важная тема – экзистенциальный выбор интеллектуала. Я был уверен, что она важна и для Козакова.

Я решил позвонить, пригласить ММ на кастинг – мы были немного знакомы. Я не был уверен, что ММзахочет сниматься: проект независимый, с крошечным бюджетом. Кроме того, было известно, что Козаков не очень хорошо себя чувствует. Я был изумлен и посрамлен: Михаил Михайлович не просто откликнулся на предложение – он прочитал мне монолог Пимена наизусть, от начала до конца. Он стал репетировать со мной прямо по телефону, чего я совершенно не ожидал. Тогда видеосвязи еще не было, я слышал только прекрасный незабываемый голос ММ и по мгновенному подключению к роли понял, что другого Пимена просто быть не может, не должно, что к этому герою ММ шел всю свою жизнь. И «Борис Годунов» стал последней ролью Козакова в кино.

 

Жанр нашей жизни больно заковыристый

– Вы видели российский театр в 1970-е, 1980-е, 1990-е. На ваш взгляд, какие времена для него сегодня? Нет ли ощущения кризиса, стагнации?

– Отчасти театр – моделирующая система, с помощью которой можно понять, прочитать общество. Если бы я впервые приехал в неизвестную мне страну, я первым делом пошел бы в театр, чтобы понять, какие люди здесь живут, чем они дышат, чем отличаются от меня.

У нас очень сложное общество, и сложно сконструированный культурный пейзаж. Нельзя сказать, что это общество несовременное или архаичное: в нем очень разные страты и группы. Есть абсолютно современные люди, очень открыто и широко мыслящие, настоящие русские европейцы. Их реально много: если верить социологам, около 30%. Но рядом с ними существуют другие группы, те, что в силу многих причин совершают ретроградное движение. Эти группы стадиально отстают в культурном смысле.

Так вот, наш российский театр точно такой же. Есть театры продвинутые, современные, с очень ярким художественным языком, а есть заплесневевшие, протухшие и ретроградные, косные. Более того, даже под крышей одного театра могут быть спектакли выдающиеся, свежие по языку, и унылые, ветхие, будто их нафталином посыпали. Что интересно: аудитории этих театров и спектаклей почти не пересекаются.

Общество расколото по многим направлениям, и, я боюсь, этот фактор не осознается управляющей системой как проблема. Скорее наоборот: элита предпочитает иметь дело с неконсолидированным обществом – им легче манипулировать. С другой стороны, начальство явно не понимает ценность сложности, мечтает превратить общество в казарму, чтобы всех под одну гребенку и все шагали в ногу. Современное общество в принципе так не живет, а наше постсоветское еще и во много раз усложнено травмами войн, революций, репрессий – всем, что случилось в России в ХХ веке.

– Вы известны не только своими заслугами в театре и кино, но и яркой политической позицией: выступаете, подписываете письма. Не боитесь, что это будет вам мешать в творчестве? Нет ли последствий?

– Конечно, последствия многочисленны. В последний раз я работал в репертуарном театре в 2015 г., сделал два спектакля: «Безумный день» в Театре им. Вахтангова и «Вишневый сад» в Театре им. Пушкина. С тех пор у меня на большой сцене проектов не было. Я же приглашенный режиссер, вольный стрелок, меня зовут или не зовут работать.

За последние годы всё еще больше осложнилось. Но я думаю, что сегодня у художника в России в каком-то смысле нет выбора. Деградация политических, да и других институтов зашла так далеко, что, если ты пытаешься быть даже не лояльным, а нейтральным и молчишь в тряпочку, ты уже терпишь колоссальный нравственный урон. Любой художник – не только режиссер, но и писатель, актер – чувствует драматическую связь этики и эстетики. Это иллюзия, что можно спокойно заниматься искусством и при этом выносить нравственные проблемы за скобки. Иосиф Бродский хорошо сформулировал: эстетика – мать этики. Связь между ними кровная.

– То есть снова старый вопрос: «С кем вы, деятели искусства»?

– Просто ты не можешь заниматься искусством, если не думаешь, что происходит сегодня с твоей аудиторией, какие вещи табуируются, о чем можно говорить и о чем нельзя. Для театра и кино это, наверное, вообще один из главных принципов работы. Людям необходим свободный разговор, потому что без свободного творчества – и в искусстве, и в истории – общество не развивается, не может эволюционировать. В искусстве и в большом обществе одни и те же проблемы: как мы ощущаем свободу и несвободу, как различать правду и ложь, как заставить Левиафана соблюдать границы и т. д. Тут срабатывает принцип фрактала: проблематика, связанная с политикой и актуальной историей, обязательно проецируется на искусство.

– А если укрыться в башне из слоновой кости?

– Да нет никакой башни из слоновой кости, и нет никакого искусства ради искусства. Это всё смехотворные инфантильные игрушки. Если мы говорим об искусстве всерьез, то оно очень плотно соприкасается с реальностью, с тем, что происходит в жизни людей. Только тогда возможен серьезный разговор. Что возвращает нас к теме гармонии между твоей этикой и эстетикой. Если ты хочешь идти от одного важного проекта к другому, еще более важному, ты просто не можешь себе позволить быть лоялистом. Ты не можешь себе позволить даже быть нейтральным. И не понимать этого – значит быть слепым в нравственном отношении, не понимать вообще ничего из того, что происходит сегодня в стране и в головах миллионов людей.

– После ваших предыдущих работ было очень неожиданно увидеть ваше имя в титрах сериала «Топи». Казалось бы, совершенно не ваша история: «Кинопоиск», «Яндекс», трендовые платформы, жанровое кино… Как вы оказались в этом проекте?

– Дело в том, что Митя Глуховский написал четырехсерийную версию «Топей» в 2012 г. Я подключился к проекту в 2014-м. Собственно, мы познакомились по поводу этого проекта: Митя мне написал в Facebook и прислал сценарий. Я сразу откликнулся: отличная история, на 100% моя. Мы познакомились, подружились и стали искать продюсеров. Искали все эти годы, параллельно двигаясь в разных направлениях. Иногда кто-то проявлял интерес, потом этот интерес угасал. В итоге сменилась эпоха, появились интернет-платформы, возникла конкурентная ситуация, мы через знакомую продюсерскую компанию вышли на «Яндекс» (то есть на «Кинопоиск»). Ну и с этого момента всё закрутилось…

– «Топи» – безусловный мейнстрим с точки зрения киноязыка и формата. Как вам работалось в этом сегменте рынка?

– У меня не было необходимости напрямую сотрудничать с продюсерами «Яндекса», поэтому вопрос скорее к Мите Глуховскому и Володе Маслову – нашим креативным продюсерам. Они работали с «Кинопоиском» в плотном режиме. Насколько я знаю, было непросто: приходилось убеждать, настаивать на своем и т. д. Я благодарен ребятам, что они берегли мои нервы: я находился почти в тепличных условиях.

По-моему, у интернет-платформ правильный ход мысли. Они работают с интернет-аудиторией. Это совсем не та публика, что смотрит телек. У нас в России сегодня два народа: один живет и получает информацию в Интернете, другой по старинке зависит от телевидения. Эти народы по-разному видят мир, по-разному мыслят.

Понятно, что интернет-аудитория преимущественно состоит из людей молодых и среднего возраста. Они знают лучшие европейские и американские сериалы и фильмы, они очень продвинуты как зрители даже на уровне интуиции, их на мякине не проведешь. Они хотят смотреть более сложное кино, хотят видеть что-то многослойное, необычное по киноязыку. И это создает интересную ситуацию: интернет-платформы вынуждены конкурировать не только внутри страны друг с другом или с телеканалами, но и с лучшими зарубежными образцами тоже. Поэтому наш проект оказался ко двору.

– Да, рейтинг у «Топей» высокий.

– Потому что это кентаврический жанр: фильм всё время превращается, там целая система матрешек. Вам кажется, что это психологическая драма, потом драма превращается в триллер, в психоделический трип и т. д. Мне кажется, это похоже на нашу жизнь. В чистом жанре мы не преуспеваем, будь то экшен, или детектив, или комедия. Жанр нашей жизни больно заковыристый: в ней трагическое и смешное стоят рядом, без паузы, нет пространства между абсурдным и страшным, смешным и печальным. Так мы живем, поэтому и кино, которое мы делаем и смотрим, должно быть адекватно этой ситуации.

 

Свое, родное

– Классический вопрос о творческих планах: какие у вас мечты? На что хотелось бы замахнуться?

– Не буду говорить о том, что сейчас непосредственно в развитии, но могу приоткрыть свой портфель, вытащив из него два-три проекта. Мне бы хотелось сделать несколько актуализаций Шекспира. В русском переводе Шекспир звучит современно и классно, и сюжеты шекспировские, мне кажется, очень рифмуются с тем, что происходит в нашей истории. Например, с удовольствием сделал бы две пьесы – «Гамлет» и «Макбет»: допустим, пять и пять серий внутри одного сезона. Такой проект о проблемах, связанных с властью, с жаждой власти, сменой власти. Это очень важная тема: мы оказались в ситуации, когда управляющая система гораздо примитивнее объекта управления.

– Интересный тезис. Можете его немного развернуть?

– Люди военные или связанные со спецслужбами не понимают и не принимают сложных инструментов управления. Они считают, что нужно или запугивать общество, или манипулировать им, как человек манипулирует машиной. А общество не машина: оно живое. Получается странная инверсия: система перешла в автоматический режим и пытается управлять живым, сложным обществом, как если бы автомобиль пытался управлять шофером. Когда шофер теряет управление, возникает аварийная ситуация. Вот внутри этой аварии мы и находимся. Просто она растянута во времени.

Согласно кибернетике (еще Норберт Винер об этом писал), управляющий субъект должен быть сложнее, чем объект управления. Скажем, у ребенка нет накопленного опыта и достаточной информации, поэтому взрослому приходится им руководить. А вот управлять женщиной как ребенком уже значит быть в нездоровых с ней отношениях. У нас как у общества сейчас нездоровые отношения с управляющей системой. Мне интересно об этом размышлять.

– Расскажете еще про какой-нибудь проект?

– Я давно ношусь с идеей антологии по трем романам братьев Стругацких: «Отель „У погибшего альпиниста“», «Жук в муравейнике» и «Гадкие лебеди». Три сезона, три сериала. Это непростой проект: у Стругацких замечательная философия, интересные миры, оригинальные персонажи, но очень слабый сюжетный позвоночник. Чтобы сделать их романы киногеничными, сценаристы должны потрудиться.

– Вы чувствуете связь с еврейскими корнями? Они каким-то образом проявляются в вашем творчестве и жизни?

– Думаю, да. Например, в театре я поставил все лучшие пьесы Гарольда Пинтера. Я очень чувствую этого драматурга, причем, мне кажется, в большей степени именно как англичанина с еврейскими корнями. Осип Мандельштам – любимейший поэт. Борис Пастернак, Исаак Бабель, Евгений Шварц, Станислав Лем, Всеволод Мейерхольд, Питер Брук, Анатолий Эфрос – в моем мире это всё значимые фигуры. Из кинорежиссеров любимейшие – братья Коэн. «Большого Лебовски» я пересматривал, наверное, раз 10. Неувядающий шедевр. И конечно, Бениофф и Вайс – создатели «Игры престолов», этими ребятами я восхищаюсь.

– Вы бывали в Израиле?

– Да, однажды, на гастролях с театром «Ленком». В Тель-Авив привезли мой спектакль «Две женщины» по пьесе Тургенева «Месяц в деревне». Мы немного попутешествовали по стране.

– Полюбили ее или что-то не приемлете?

– Я эмоционально очень влип. Сразу возникла сильная эмпатия и к земле, и к людям: я почувствовал, что это родное и важное для меня место. К сожалению, то был лишь один недолгий эпизод, поэтому мое представление об Израиле основано скорее на книгах. Наверное, самое интересное, что читал в последнее время про Израиль, – роман Амоса Оза «Повесть о любви и тьме». Эта изумительная автобиографическая книга рассказывает об Израиле конца 1930-х – начала 1950-х. Это не сухой исторический очерк, а мир глазами ребенка, который находится в сложной семейной ситуации и всё воспринимает очень эмоционально.

– У меня есть хобби: угадывать, какое кино еврейское, а какое нет. Я не говорю про очевидное – Вуди Аллена или братьев Коэн. Просто иногда смотришь фильм и понимаешь: это еврейский взгляд на мир. И мне всегда казалось, что многие ваши фильмы мог снять только человек с еврейским взглядом.

– Забавно. Но знаете, что любопытно: во мне, кроме армянской и еврейской крови, есть еще немецкая, французская, грузинская и русская. И в разные периоды жизни я чувствовал, что меня вдруг начинает преследовать навязчивый интерес к локальной культуре, которой я до этого не очень интересовался. В юности был период страстного увлечения немецким романтизмом: я читал всё подряд, это была какая-то навязчивая идея. Потом была одержимость французской драматургией: хотелось поставить всё – от Мольера до Камю, и я многое сделал. Потом, разумеется, Иосиф Бродский. Для моего зрелого чтения это важнейший поэт и человек, у меня огромная библиотека его произведений, мемуаров и других книг, связанных с этим поэтом. Ну и, само собой, увлечение русской классикой. Я ставил пьесы Гоголя, Пушкина, Островского, Тургенева, Чехова. Я ощущаю духовную близость с Достоевским, Сухово-Кобылиным, Салтыковым-Щедриным, Хармсом, Андреем Платоновым. То есть странным образом меня накрывала то одна волна, то другая. И всё это я чувствую как свое, родное.

 

Беседовал Артем ВИТКИН (jewishmagazine.ru)

Сирано, Борис и другие

Владимир Мирзоев родился в 1957 г. Театральный и кинорежиссер, сценарист, сценограф. Преподавал в Мичиганском университете, в Йоркском университете (Торонто), во ВГИКе, на кафедре режиссуры и мастерства актера музыкального театра в ГИТИСе. Поставил множество спектаклей в Театре им. Вахтангова, Московском драматическом театре им. Станиславского, «Ленкоме» и других российских и зарубежных театрах. Лауреат Государственной премии РФ за постановку спектакля «Сирано де Бержерак» в Театре им. Вахтангова (2001) и специальной премии Гильдии киноведов и кинокритиков за фильм «Борис Годунов» (2011).

Уважаемые читатели!

Старый сайт нашей газеты с покупками и подписками, которые Вы сделали на нем, Вы можете найти здесь:

старый сайт газеты.


А здесь Вы можете:

подписаться на газету,
приобрести актуальный номер или предыдущие выпуски,
а также заказать ознакомительный экземпляр газеты

в печатном или электронном виде

Поддержите своим добровольным взносом единственную независимую русскоязычную еврейскую газету Европы!

Реклама


Штрихи к портрету

Штрихи к портрету

130 лет назад родился Мане Кац

Бремя воспоминаний

Бремя воспоминаний

Тени прошлого и сближение поколений в фильме «Сокровище»

Что нам остается в этой жизни?..

Что нам остается в этой жизни?..

120 лет назад родилась Татьяна Пельтцер

«И чувства добрые я лирой пробуждал»

«И чувства добрые я лирой пробуждал»

К 225-летию со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина

«Мое жизненное кредо – к цели не стремиться, а прогуливаться»

«Мое жизненное кредо – к цели не стремиться, а прогуливаться»

Беседа с Вячеславом Верховским

Великий киевлянин

Великий киевлянин

45 лет назад не стало Натана Рахлина

«Я живу, чтобы действовать»

«Я живу, чтобы действовать»

Десять лет назад скончался Эли Уоллах

Земля молчит… Памяти Невельского гетто

Земля молчит… Памяти Невельского гетто

Евреи – жертвы Холокоста и воины Красной армии

Евреи – жертвы Холокоста и воины Красной армии

Целитель

Целитель

Рецепты нашей современной еврейской семьи с рассказами и сказками автора

Рецепты нашей современной еврейской семьи с рассказами и сказками автора

«В жизнь контрабандой проникает кино»

«В жизнь контрабандой проникает кино»

Давид Кунио, сыгравший в фильме «Молодость», – заложник ХАМАСa

Все статьи
Наша веб-страница использует файлы cookie для работы определенных функций и персонализации сервиса. Оставаясь на нашей странице, Вы соглашаетесь на использование файлов cookie. Более подробную информацию Вы найдете на странице Datenschutz.
Понятно!