Бунтарь-шестидесятник или «мессия» застоя?

Полемические заметки к 40-летию со дня смерти Владимира Высоцкого

У могилы Высоцкого на Ваганьковском кладбище

Со дня смерти советского поэта, актера и барда В. Высоцкого прошло 40 лет. Срок вполне достаточный, чтобы кумир миллионов советских людей 1960–1980-х гг. был забыт. Уже исчезла та страна и ушло в небытие большинство слушателей, зрителей и почитателей таланта Высоцкого, но его песни до сих пор волнуют значительную часть как российских граждан, так и старшее поколение «русской» диаспоры США, Канады, Германии и Израиля. Допустим, что с мироощущением российского обывателя все ясно, ибо жизнь в России, особенно в провинции, мало изменилась за последние 30 лет. Но бытие бывших граждан СССР в Америке, Европе и Израиле изменилось в корне. Поэтому их тяга к творчеству давно ушедшего вместе с брежневским СССР поэта и актера труднообъяснима. Журналист Л. Радзиховский, выступавший пару лет назад в передаче радио «Эхо Москвы» по поводу очередного юбилея В. Высоцкого, высказал мысль, что «секрет успеха Высоцкого необъясним, и слово „харизма“ здесь мало что проясняет». И все же попробую предложить свою, для некоторых, вероятно, «крамольную», версию объяснения этого, на первый взгляд, почти мистического поклонения.

Высоцкий мог возникнуть и существовать в определенной среде. Эта среда – шестидесятники и «шестидесятничество». Что же это было за явление в жизни советского общества? Современным поколениям это уже трудно понять. Но представьте себе огромную страну, только что вышедшую из страшной мировой вой­ны победительницей, но потерявшую в ней около 30 млн своих граждан. Страну нищую, с разоренной экономикой и сельским хозяйством, где 40% так называемых «победителей» живут в землянках и бараках и большинство населения недоедает. Этой страной управляет усатый палач, а его опричники вытравили у этого населения всякую мысль о свободе и достойной жизни. И вот этот усатый убийца наконец отбросил копыта, и его подельники из ЦК КПСС, чудом уцелевшие от готовившейся расправы, подсчитав все чудовищные убытки от 30-летнего правления Сталина, решили, что дальше так жить нельзя и надо что-то в стране менять. Как в экономике, так и в духовной жизни.

Но оказалось, что, если кое-как накормить народ еще возможно (особенно в больших городах), то на идеологическом и культурном фронте некому создавать и воспевать новый курс партии. Ибо там после сталинских чисток остались лишь бездарные холуи типа Софронова и Бабаевского, либо спившиеся бывшие таланты вроде Фадеева, либо такие таланты, как Симонов, но замазавшие себя участием в сталинском антисемитском шабаше конца 1940-х. И вдруг на фоне унылой советской безнадеги возникает новая поэзия, необычная яркая проза, драматургия, кино и совсем новый для СССР жанр – авторская песня.

Выходит под редакцией Б. Полевого журнал «Юность». Новый театр «Современник» ставит пьесы В. Розова. Кино – «Летят журавли», «Сорок первый», «Высота», «Простая история», где впервые показана человеческая личность. И проявляют себя носители необычных для сталинской России идей и лидеры новой волны, коих потом назовут шестидесятниками. В литературе – А. Гладилин, В. Аксенов, Ю. Казаков, В. Войнович, Е. Евтушенко, Б. Окуджава, А. Галич, А. Вознесенский, Р. Рождественский, Б. Ахмадулина, В. Розов, М. Дудинцев, Д. Гранин, Иван Ефремов, братья Стругацкие, Ю. Трифонов, В. Каверин. В кино – Г. Чухрай, Г. Шпаликов, М. Хуциев, Э. Рязанов, Л. Гайдай. И, конечно, автор термина «оттепель», чудом уцелевший после сталинских чисток и бурь XX в., писатель и журналист Илья Эренбург. Кого забыл?

Вот эти люди, такие разные по возрасту и жизненному опыту, стояли у истоков явления, которое позже назовут «шестидесятничеством». В эту же когорту отнесем и вполне официально признанных советской властью композиторов А. Пахмутову, Э. Колмановского, Я. Френкеля, О. Фельцмана, А. Островского, М. Таривердиева, так как они создали музыкальный фон эпохи 1960-х, отразивший стремление истерзанного сталинской тиранией и мировой вой­ной народа к другой жизни.

Можно лишь удивляться, каким образом будущим энтузиастам «оттепели» удалось выжить в стране, где убивали за анекдот, иронический жест или ухмылку в сторону портрета «вождя». Но они выжили и начали писать, говорить и снимать нечто противное генеральной линии. И задавить их было уже нельзя, ибо публично объявленная Хрущевым на XX съезде линия на борьбу с «культом личности» была для шестидесятников охранной грамотой.

Надо отдать им должное – стихи Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной, романы Гранина, Каверина и Трифонова, рассказы Казакова и Войновича, повести Аксенова и Гладилина, фантастика братьев Стругацких и авторская песня как новый жанр – песня, звучавшая не с эстрады, а с магнитофона, – воспитала два послевоенных поколения в духе небоязни. Мы уже не имели в душах того страха, что всю жизнь давил наших родителей. И, конечно, пальму первенства здесь надо отдать песням бардов: Окуджавы, Визбора, Галича, Новеллы Матвеевой, Городницкого. Именно они были нашими кумирами и воспитателями в начале 1960-х.

Нетерпеливый читатель спросит: «А где же Высоцкий?» Никакого Высоцкого тогда, в начале 1960-х, не было. И лживый телесериал «Таинственная страсть», где Высоцкий показан завсегдатаем тусовки поэтов и чуть ли не в обнимку гуляющим по Москве с Окуджавой, – дешевая фантазия авторов сериала. Окуджава никогда не дружил с Высоцким, хотя они были знакомы, и никогда бы не позволил тому так амикошонски лезть с пьяными объятиями. Кумир поколения 1970–1980-х, Высоцкий тогда был лишь студентом Школы-студии МХАТ, и у него была своя компания друзей-собутыльников с Большого Каретного. И писал он тогда примитивные песенки блатного содержания, воспевающие хулиганство и тюремную «романтику».

А «хрущевская оттепель» набирала обороты, московский врач А. Аксельрод придумал игру КВН, и студенты московских, а затем и других вузов страны с увлечением стали в нее играть, и вскоре КВН превратился в публичную трибуну молодежной критики «нездоровых явлений советской действительности». То, что раньше дозволялось цензурой лишь некоторым сатирикам вроде А. Райкина или Мироновой с Менакером, теперь позволяли себе студенты и научные сотрудники. На политическую сцену под флагом «шестидесятничества» выходил новый социальный слой – научная и техническая интеллигенция. Слой, сформировавшийся из недобитых Сталиным и его палачами российских интеллигентов 1930–1940-х гг. и совсем молодых выпускников вузов и техникумов страны, остро нуждавшейся в научных кадрах. Именно эта новая интеллигенция заполняла театры, молодежные клубы, устраивала бурную полемику в дворцах культуры и подпитывала своим бунтарским духом поэтов-шестидесятников, т. к. они были читателями, слушателями, зрителями и критиками своих кумиров.

И вот тогда власти предержащие испугались по-настоящему. Послушный прежде народ поднимал голову, и с этим надо было что-то делать. Началось закручивание гаек. Сначала Новочеркасский расстрел рабочих. Потом так называемая «творческая дискуссия» членов правительства с молодыми деятелями искусства, когда Хрущев на выставке в Манеже обозвал художников «абстракционистами и пидарасами», а на встрече в Кремле орал на Андрея Вознесенского и остальных поэтов-шестидесятников: «Горбатого могила исправит!»

Через год ЦК КПСС исправил свою ошибку и убрал главного «прораба оттепели» Хрущева от власти. Неосталинисты победили, «оттепель» закончилась. Первой ласточкой был политический процесс Синявского – Даниэля. Вскоре начнутся преследования инакомыслящих. Появится термин «диссиденты». И на лидеров 1960-х обрушивается волна запретов.

А что же народ? Тот самый, который так радостно приветствовал «оттепель»? К сожалению, слишком тонок был слой интеллигенции, чтобы сопротивляться отработанной большевиками машине подавления. Из-за спин бывших студентов-кавээнщиков и недорасстрелянных НКВД остатков советских интеллигентов полез массовый советский человек, тот самый серый полуобразованный «пролетарий от сохи», который одобрял в XX в. политику тоталитарных режимов. Этому «массовому человеку» не нужна была историческая правда. Он хотел спокойно жить в «хрущевках», есть дешевую колбасу и пить дешевую водку. А если повезет, то достать «дефицит», купить машину или кооператив. Этому «совейскому народу» не нужны были тревожащие душу и зовущие в непонятную даль песни, а правдолюбцы с нерусскими фамилиями вызывали у него раздражение. Этот народ, чего греха таить, тоже любил запрещенные на официальной эстраде песенки, но это был определенный жанр – народный «блатной» раешник, уходящий корнями в разбойничьи баллады XVII в. Вот на какой почве появился и засиял талант В. Высоцкого.

А что же лидеры поэзии боевых 1960-х? Одних сумели купить командировками за границу, пайками, публикациями в ведущих СМИ, выступлениями на эстраде. Те же литераторы и художники, кто не купился, или замолчали, или ушли в «андеграунд». Слеты КСП стали проходить на лесных полянах или полулегально в залах НИИ. Основным оружием недобитых шестидесятников стали магнитофонные записи. Последним всплеском сопротивления была возмущенная телеграмма Евтушенко Брежневу по поводу ввода войск Варшавского договора в Чехословакию и песня Галича «Петербургский романс». Остальные шестидесятники Евтушенко не поддержали, после чего дружная когорта распалась. Вознесенский представляет поэму «Лонжюмо» («Уберите Ленина с денег…»), Аксенов выпускает роман «Любовь к электричеству» о пламенном революционере Л. Красине, Окуджава пишет роман «Путешествие дилетантов», Визбор работает инструктором по горному туризму, Н. Матвеева уходит в тень, А. Городницкий занимается морской геологией. Все они продолжают тихо сочинять талантливые лирические песни – для тех, кто еще не разуверился в «социализме с человеческим лицом». Но приходящему им на смену поколению детей лагерных вертухаев не нужна была высокая поэзия. Им нужен был героический миф о прошлом их отцов и воспевание советского патриотизма.

И вот тут бард нового времени, времени «брежневского застоя» Владимир Высоцкий пришелся ко двору. К концу 1960-х он уже не сочиняет «уголовных» романсов или смешных раешников – пародий на русские народные сказки («Лукоморья больше нет, от дубов простыл и след…»). В 1966 г. на экраны выходит фильм С. Говорухина «Вертикаль». Фильм сам по себе слабый, но там впервые проявляется талант Высоцкого: он сочиняет песни-баллады как память о прошедших в горах Кавказа в 1942-м боях с фашистами. Можно сказать, что именно Говорухин дал толчок известности Высоцкого. Сам Высоцкий впервые пробует на зрителе новый жанр – показ песни. Потом он так и будет говорить: «Я вам сейчас покажу песню». Этакий театр одного актера. Надо сказать, что новый жанр – «песня-репортаж» – это изобретение Юрия Визбора, а вовсе не Высоцкого. Помните: «Чутко горы спят, Южный Крест залез на небо, спустились с гор в долину облака. Осторожней, друг, – ведь никто из нас здесь не был, в таинственной стране Мадагаскар…»?

Но Высоцкий хочет всенародного признания, он жаждет славы и использует для этого и чужие открытия, и свои актерские данные. Он заимствует хриплый рык у короля американского джаза Л. Армстронга, чего никогда не делали российские поэты-песенники до него. Это один из главных секретов его популярности – хриплый мужественный рык. Он прекрасно понимает, что никогда не достигнет высокого философско-поэтического уровня Окуджавы или Новеллы Матвеевой, не тянет на сдержанную, высокую романтику Визбора или задушевный разговор со слушателем и добрый юмор Городницкого. И никогда не осмелится так талантливо и беспощадно критиковать советскую власть, как Галич. Но он хочет быть первым и точно угадывает, что хочет услышать массовый советский человек, обкраденный и обманутый властью, запуганный ГУЛАГОМ, но жаждущий свободы, если не материальной, то хотя бы духовной. И, конечно, чтобы все признали героизм этого массового «совейского человека» в Оте­чественной вой­не, не важно, какой ценой была завоевана победа. И Высоцкий в своих лучших песнях-балладах дает жаждущей уважения массе, толпе, это ощущение ее величия – мы победители!

После «Вертикали» начинается восхождение Высоцкого и в Театре на Таганке, где до этого он играет в массовке. Любимов быстро сообразил, что из-за растущей популярности зритель теперь пойдет в его театр «на Высоцкого», и начинает давать тому главные роли, несмотря на пристрастие актера к алкоголю, срывы спектаклей и, в общем-то, средний актерский талант. В любимовском театре было много истинных талантов: Н. Губенко, Л. Филатов, А. Калягин, А. Филиппенко, С. Фарада, В. Золотухин, Б. Хмельницкий, но все ведущие роли были отданы Высоцкому. Любимов торговал его растущей популярностью и тем самым развращал Высоцкого и душил талант действительно ярких актеров. В итоге Губенко и Калягин ушли из театра, а мастерство таких актеров, как Фарада и Филатов, проявлялось лишь в кино. Как актер Высоцкий одинаков во всех образах – он играет самого себя. Таков он и в самых удачных ролях – Галилея, Гамлета, Хлопуши в спектакле «Пугачев» («Я пришел дать вам волю»), поручика Брусенцова («Служили два товарища»), фон Корена («Плохой хороший человек») и в своей самой яркой роли – капитана Жеглова («Место встречи изменить нельзя»). Действительно великие актеры на сцене и в кино перевоплощаются. Вспомним И. Смоктуновского, А. Баталова, Ю. Яковлева, Р. Быкова или А. Миронова в их многочисленных и таких разных ролях. Высоцкий же везде одинаков: хриплый рыкающий баритон, истерические взрывы эмоций, агрессия, рвущиеся сухожилия – типаж эдакого российского мачо, грозного для врагов покорителя женских сердец.

Но в чем секрет его поэтического воздействия на огромное количество людей? Ведь его обаянию подчинялось не только советское быдло, но и значительная часть интеллигенции. Как поэт он весьма посредственный: при прочтении его текстов глазами видны аритмичность, нарушение размера, часто неудачная рифмовка, красивые, но неточные сравнения (например, «отражается небо в лесу, как в воде…»: лес – это не та среда, где может отражаться небо). Или, например, песня «А у дельфина срезано брюхо винтом…» – бессмысленный набор не связанных друг с другом предложений, но в целом действующий на эмоции слушателей.

Высоцкий не тянет ни на философскую глубину Окуджавы, ни на политическую остроту и зрелость Галича. В чем же секрет всенародной любви? Во-первых, в том, каков был сам советский народ. К сожалению, от истинной, рафинированной части общества после сталинских чисток осталось немного. Эта часть общества, выросшая на русской классике XIX в. и поэзии Серебряного века, не воспринимала поэзию Высоцкого и его игру в театре как выдающееся явление. Он был всего лишь «один из представителей бардов-шестидесятников», завоевавший популярность у определенного слоя советского народа.

Но для массового «совейского человека», вышедшего из московских и питерских подворотен и провинциальных захолустий, для «интеллигентов первого поколения» и завсегдатаев рабочих общежитий, знавших песни Высоцкого с затертых магнитофонных записей, для всей этой массы, где вчерашний уголовник мало отличался от «мента», а лаборант НИИ вполне мог пить пиво в компании с работягами завода «Калибр», Высоцкий с его хриплым надрывом, нарочитым растягиванием согласных и знакомой русскому человеку «цыганщиной» («Чуть пом-м-мед-д-длен-н-нее, кони, чуть пом-м-ед-д-л-леннее!») был гораздо роднее и понятнее, чем философская глубина песен Окуджавы или явная антисоветчина еврея Галича. И, безусловно, песни-баллады военного цикла – песни действительно талантливые, вершина творчества Высоцкого – грели душу как бывших фронтовиков, так и их детей и внуков, радостно принявших эту мифологию, эту сказку о героизме целого поколения, легшего костьми на всем пути от Сталинграда до Берлина. Им не нужна была жестокая правда баллады А. Галича «Мы похоронены где-то под Нарвой, под Нарвой, под Нарвой. Мы похоронены где-то под Нарвой. Мы были – и нет…» или трагизм вой­ны, отраженный в военных песнях Окуджавы: «Нас осталось мало: мы и наша боль. Нас немного, и врагов немного. Живы мы покуда, фронтовая голь, а погибнем – райская дорога…»

Для этих выросших на лживых фильмах о вой­не советских людей правдой стали баллады «Тот, который не стрелял…», «Штрафные батальоны», «Черные бушлаты» (о бессмысленной гибели евпаторийского десанта), «Все ушли на фронт» (о штрафниках-уголовниках). Слушателям песен Высоцкого не требовалось ни знаний, ни работы мысли, ни душевного напряжения. Да и так называемая смелость Высоцкого была строго дозирована, он никогда не пересекал «красных линий», как Галич, Окуджава или Ким. Героями его «лагерного цикла» были вовсе не политзэки, а «бытовики» или просто уголовники. Его лирический герой жаждет свободы, но это не свобода гражданина демократического общества, а бунт анархического «я», стремящегося к вседозволенности хулигана. Более того, именно Высоцкий романтизировал в своих песнях образ хулигана, героизировал его в собственных глазах. Его так называемый бунт был не против Системы, в коей он был своим. Он рвался не из «совка», не от цензуры и КГБ, ибо «совок» его и породил. Высоцкий благодаря своей третьей жене М. Влади ездил на Запад и прекрасно понимал, что ни он, ни его творчество никому там не интересны. И что в Париже или в Нью-Йорке он будет петь в «русском» ресторане, как и другие певцы, эмигрировавшие из СССР. А нужен и интересен он только «совейскому народу», так как он был плотью от плоти этого общества на определенном его этапе. Все досужие разговоры по поводу его «преследования агентами КГБ» и «травли властями» – фантазия его фанатов. Высоцкий никогда не выступал в защиту действительно гонимых властью Пастернака, Солженицына, Сахарова. Он промолчал, когда советские танки вошли в Прагу, – в отличие от Евтушенко и Галича, исполнившего на слете КСП в Новосибирске песню «Петербургский романс», после чего и началась травля Галича и его выдавливание из СССР.

Высоцкий был благополучным человеком. Роль гонимого ему вовсе не шла. Дело в том, что народ эпохи застоя слышал в песнях Высоцкого то, что ему хотелось услышать. Его концерты на самом деле никто не запрещал (разве что местные чиновники перестраховывались). Он разъезжал по Союзу и зарабатывал по тем временам огромные деньги. Он, в отличие от многих заслуженных и талантливых актеров, ездил по миру и записывал диски во Франции и США. Высокому начальству не за что было на него гневаться, особенно после того, как в 1977 г. он написал открытое письмо в Идеологический отдел ЦК КПСС: «Могу быть полезным инструментом на службе в пропаганде идей нашего общества…»

И последнее. Галутные евреи в «русской» диаспоре усиленно выискивают еврейские мотивы в творчестве Высоцкого. Что же в творчестве Высоцкого было от еврейства? Ничего. Песня «Антисемиты» была написана в начале 1960-х, до Шестидневной вой­ны и победы Израиля, когда еще можно было на эту тему свободно высказываться. И сам текст после «Бабьего Яра» Евтушенко смотрится жалко и неубедительно. Это взгляд на «еврейскую проблему» человека со стороны, и так называемая ирония по поводу русского героя песни воспринималась далеко не всеми слушателями. А песня «Мишка Шифман» – вообще раешник, зубоскальство на тему евреев-«отказников». И здесь Высоцкий смотрит на трагедию евреев «отказа» со стороны, это взгляд русского человека. Сам Высоцкий нигде не высказывался по поводу своего еврейства и очень сожалел, что не принадлежит к гордому племени черногорцев (песня «Водой наполненные горсти…»). А Городницкий вспоминал, как на одном из концертов Высоцкий подошел к нему за кулисами и спросил: «Ты еврей?» И когда Городницкий ответил утвердительно, сказал: «А я тоже принадлежу к вашей нации». Это высказывание очень красноречиво.

Все остальное творчество – воспевание истинно русской удали, размаха, безудержного желания некой воли. Герой песен Высоцкого – хулиган, алкоголик, нарушитель канонов, разрушитель человеческого общежития и морали. Таковы его лирические герои. Таков был и он сам. Он хамил другим актерам, с которыми снимался в фильмах. Он поучал режиссеров и операторов, как надо снимать. Он устраивал аварии на дорогах, вдребезги разбивая дорогие «мерседесы», подаренные ему М. Влади. А милиционеры брали под козырек, узрев за рулем «капитана Жеглова». В итоге рядом с ним не осталось друзей, а были лишь блюдолизы-собутыльники. Что и привело Высоцкого к творческому кризису и ранней смерти от алкоголизма и передозировки наркотиков.

Владимир Высоцкий ушел вовремя. Проживи он подольше, наверняка был бы обласкан властями в период горбачевской перестройки, получил бы так страстно желаемый им доступ на официальную эстраду, собирал бы стадионы и (не дай Бог!) пел бы с эстрады во главе хора МВД: «Со мною – нож, решил я: что ж. меня так просто не возьмешь, держитесь, гады, держитесь, гады!» Как другой бард, А. Розенбаум, исполнявший «Мурку» с «ментовским» хором. И это было бы моральное падение почище письма в ЦК КПСС. А так он ушел, оплаканный своим «совейским народом», всеобщий бард, почитаемый одинаково и уголовниками, и «ментами», и шоферами-дальнобойщиками, и научными работниками, и диссидентами, и работниками КГБ, и партийными чиновниками, и бомжами. Он был «всехний», и для него не было разницы между гонимыми – политзэками и диссидентами – и гонителями – чекистами и вертухаями. Между партийными чиновниками и заводскими работягами, между дворовым хулиганьем и «ментами». За это и любил его «массовый» советский человек. И даже объявил неким мессией и пророком своего времени.

Наши дети и внуки, выросшие в свободном мире Америки, Европы и Израиля, уже не понимают, о чем пел этот хрипатый актер московского театра, к какой свободе он рвался и какие проблемы мучили жителей страны СССР. Он ушел вместе с несбывшейся мечтой о «социализме с человеческим лицом». В одной из последних своих песен он заявил, что ему «есть чем оправдаться» перед Всевышним. Дай Бог, чтобы это было так. Благословенна его память.

 

Александр ШОЙХЕТ

Уважаемые читатели!

Старый сайт нашей газеты с покупками и подписками, которые Вы сделали на нем, Вы можете найти здесь:

старый сайт газеты.


А здесь Вы можете:

подписаться на газету,
приобрести актуальный номер или предыдущие выпуски,
а также заказать ознакомительный экземпляр газеты

в печатном или электронном виде

Поддержите своим добровольным взносом единственную независимую русскоязычную еврейскую газету Европы!

Реклама


«Отец современного иврита»

«Отец современного иврита»

К 100-летию со дня смерти Элиэзера Бен-Йехуды

Формула любви

Формула любви

Пять лет назад не стало Леонида Броневого

Выбор пути

Выбор пути

120 лет назад родилась Хеся Локшина

Франко – не Дон Кихот

Франко – не Дон Кихот

К 130-летию со дня рождения диктатора Испании

«Война продлится дольше, чем ожидают, а закончится неожиданно»

«Война продлится дольше, чем ожидают, а закончится неожиданно»

Беседа с блогером и адвокатом Марком Фейгиным

Декабрь: фигуры, события, судьбы

Декабрь: фигуры, события, судьбы

«Я буду соблюдать заповеди…»

«Я буду соблюдать заповеди…»

70 лет назад умер Хаим Вейцман

Судьба диссидента

Судьба диссидента

40 лет назад умер Петр Якир

«Дилемма: футбол или физика? Нет, всe-таки физика!»

«Дилемма: футбол или физика? Нет, всe-таки физика!»

К 60-летию со дня смерти Нильса Бора

«То ли горец, то ли вампир – не стареет!»

«То ли горец, то ли вампир – не стареет!»

Сева Новгородцев о своей жизни и работе

«Я выжил не для того, чтобы молчать»

«Я выжил не для того, чтобы молчать»

110 лет назад родился Хайнц Галински

Ноябрь: фигуры, события, судьбы

Ноябрь: фигуры, события, судьбы

Все статьи
Наша веб-страница использует файлы cookie для работы определенных функций и персонализации сервиса. Оставаясь на нашей странице, Вы соглашаетесь на использование файлов cookie. Более подробную информацию Вы найдете на странице Datenschutz.
Понятно!