Толстой советского периода

К 95-летию друга евреев, выдающегося писателя Бориса Васильева

Борис Васильев с женой© 24smi.org

…Люди делятся не на русских, поляков, евреев или литовцев, а на тех, на кого можно положиться и на кого положиться нельзя.

Борис Васильев

Короленко – Горький – Маяковский – Паустовский – Платонов – Шаламов – Евтушенко… Борис Львович Васильев из этого ряда русских писателей и поэтов, которые затрагивали еврейскую тему. Уважительно, заботливо, сочувственно, по-дружески. И вообще, на мой взгляд, он один из лучших советских и российских писателей. Представитель того тонкого слоя недобитой в СССР интеллигенции, который, несмотря на все грозовые перипетии, обладал честью, достоинством, толерантностью.

В Советском Союзе официально кичились «пролетарским интернационализмом». Но в значительной степени он оставался мнимым, декларативным. Часто правила ярый бал ксенофобия, а происходящее можно было выразить словами корейца Кима из васильевской повести «Глухомань»: «…нам, любимым младшим братьям в братской семье народов – евреям, корейцам, немцам, калмыкам, чеченцам и так далее по списку, – приходится выживать, а не жить».

Cоня, Мирра, Артем…

Васильев сделал очень большое дело: создал в своих произведениях положительные образы евреев. Да еще и участников войн­ы. И сделал он это в тот период, когда подобное как минимум не приветствовалось.

Соня Гурвич из повести «А зори здесь тихие…». Ее детство прошло в Минске. Отец Соломон Аронович Гурвич работал участковым врачом, и тревожный звонок в двери их дома раздавался днем и ночью, зимой и летом. Отец брал свой чемоданчик и в любую погоду шел к тем, кто нуждался в его помощи. Пешком, ведь извозчик стоил дорого. Жили очень скромно, и «в доме не было кровати, на которой спал бы один человек, а кровать, на которой спали трое, была». И донашивала Соня платья, перешитые из платьев сестер. А училась хорошо, круглая отличница была – и в школе, и в Москве, в университете. И «вместо танцев бегала в читалку и во МХАТ, если удавалось достать билет на галерку». Как раз готовилась к сессии, а тут войн­а началась. Прервалась связь с родителями. Девушка надела военную форму. Зная немецкий, стала переводчиком, а потом и зенитчицей.

Старшине Федоту Васкову потребовался переводчик для спецоперации, и боец Гурвич сама незамедлительно выразила готовность в ней участвовать. Стойко переносила все тяготы, а когда было время, книжку читала. Блока. «Мы – дети страшных лет России…»

Меняя расположение, девушки забыли кисет старшины, на котором было вышито «Дорогому защитнику Родины». Гурвич бросилась принести и уже не вернулась. А Федот Евграфыч мстил за нее врагу. И с горечью думал, что «даже написать некуда о геройской смерти рядового бойца Софьи Соломоновны Гурвич».

Или вот Мирра из романа «В списках не значился». 1941 год, самое начало войн­ы, захвачена Брестская крепость. Но лейтенант Николай Плужников (писатель дал ему имя своего друга, не возвратившегося с войн­ы) скрывается в казематах, продолжает сражаться. А рядом хрупкая, хромая, с протезом девушка. «Упрямое желание уничтожать врага и тревожное сознание ответственности за чужую жизнь – все это жило в его душе в полной гармонии как единое целое». Молодые люди полюбили друг друга. Должен родиться ребенок, строятся планы и мечты о послевоенном будущем. Но ничему из этого сбыться не суждено – погибает Мирра, а затем и лейтенант.

В романе дружба народов показана на примере людей, попавших в нечеловеческие условия, где во многом и проявляется человек. Тут и доблесть, и предательство антисемита-сержанта, перебегающего на вражескую сторону. И чувства, возникающие на войн­е, где каждый день может оказаться последним.

Повесть «Завтра была войн­а». Предвоенный 9 «Б» советской школы. Взрослеющее поколение с присущими возрасту интересами, влюб­ленностями, мечтаниями как часть портрета эпохи. Столкновения элементарной порядочности, представлений о добре и зле с веяниями страшного времени в виде веры в партию, писем «куда следует» и поисков «врагов народа». Среди вызывающих симпатию героев произведения – Артем Шефер. А потом войн­а, и они ушли воевать, и многие не возвратились. В том числе и Артем, который, «когда провод перебило, сам себя взорвал вместе с мостом». Борис Васильев написал в письме своей школьной учительнице немецкого языка Анне Цвик, что прототипом Артема Шефера стал его близкий друг, фронтовик Аркадий Софер.

Затрагивал писатель и замалчиваемую в Союзе тему Холокоста. Один из его персонажей, скрипач Рувим Свицкий, становится «бывшим человеком»: «…на спине и груди его тускло желтела шестиконечная звезда: знак, что любой встречный может ударить его, обругать, а то и пристрелить… Звезда эта горела на нем, как проклятье, давила, как смертная тяжесть…»

«Глухомань живет в нас»

«Я жил страстью, а не расчетом, не оглядываясь по сторонам и не прикидывая, что ждет впереди. Я плыл не против течения, не по течению, а туда, куда указывал вложенный в меня компас, стрелка которого с раннего детства была ориентирована на добро», – так оценивал свой жизненный путь Васильев.

Больше всего он известен прозой о войн­е, о своем поколении родившихся в начале 1920-х, из мальчишек которого в живых осталось только 3%. Будучи фронтовиком, стремился показать войн­у «из своего окопа»: окружение, отрезанность от командования, необходимость принимать самостоятельные решения. «Ты можешь удрать, уйти, и никто тебе слова не скажет, но ты не уходишь».

Много поднимал он и острых мирных тем из современной ему жизни. Сражался с бесчеловечностью, черствостью, фальшью, бессовестностью. «Это не мы живем в глухомани. Это глухомань живет в нас».

Васильевская проза жесткая, много трагедий, много боли. Он шел на это, чтобы реалистически, как в жизни, отображать события, чтобы общество с помощью сопереживания очищалось. «Я писал эти книги, ощущая вокруг себя стада слонов с толстой слоновьей шкурой. Их невозможно было пронять щекоточкой…»

Меньше известен Васильев-публицист. Просто и ясно он говорил об общечеловеческих ценностях, культуре, судьбах российской интеллигенции, разрушении нравственности, преступлениях партийных монархов и агрессивном обывателе. Рассматривал страницы истории евреев в Европе, России, СССР, причины антисемитизма. Отмечал и проявления звериного антисемитизма в России конца XX – начала XXI вв., от которого веет «смрадом глубокого Средневековья».

А вот, например, что он сказал на встрече в 1999 г. со студентами в Санкт-Петербурге, когда его попросили выразить свое мнение о проблеме антисемитизма: «…Евреи 2000 лет назад потеряли родину… 2000 лет это был гонимый народ… Он выжил, но это было трудно… ни о какой конкуренции речи быть не могло: евреи, получившие образование и привыкшие хорошо работать, стали делать товары лучше… выжили самые энергичные, и к концу прошлого века евреи оказались одной из самых пассионарных наций Земли. Антисемитизм – следствие человеческой зависти… гнилого, гнусного чувства… у нас много желающих найти врагов: с ними легче, с ними привычнее».

Почему евреи?

«Легче всего прослыть патриотом, гоняясь за старым евреем с дубиной в руке», – констатировал Борис Львович. Его произведения населены большим количеством евреев. Почему именно о евреях писал – и позитивно – русский прозаик? Мог ведь заменить своих героев-евреев русскими, таджиками, казахами, любой советской или даже несоветской национальностью либо вообще не делать акцент на происхождении. Но выбирал именно их – евреев.

Очевидно, нужно исходить из нескольких факторов. Во-первых, еврейкой была его супруга – Зоря Поляк. Евреями были некоторые его друзья. Свои чувства к жене, свою верность друзьям и более глубинное на их примерах осмысление ментальности еврейского народа он переносил на бумагу.

Во-вторых, он хорошо видел происходящее вокруг преследование по «пятой графе» и, как чуткий интеллигентный человек, воспитанный на толерантности, считал необходимым противостоять этому злу.

Игорь Губерман гротескно замечает:

Любой большой писатель русский

Жалел сирот, больных и вдов,

Слегка стыдясь, что это чувство

Не исключает и жидов.

Васильев принадлежит к числу тех писателей, кто никогда не стыдился и не боялся откровенно демонстрировать свою симпатию к евреям. Даже в самые антисемитские годы.

В 1920–1930-х и в период Второй мировой еврейская тема в советской культуре отображалась, присутствовали положительные образы евреев. Однако со времен развернувшейся во второй половине 1940-х борьбы с «безродными космополитами» активно пошло их искоренение, и евреи стали редко появляться в литературе, кино, театре. Можно вспомнить гонения на произведения Василия Гроссмана и Виктора Некрасова, говорящие о Холокосте на оккупированных территориях и об участии евреев в войн­е. Травили Евгения Евтушенко за «Бабий Яр». Поэт-черносотенец А. Марков так вообще отозвался антисемитским «Какой ты настоящий русский, когда забыл про свой народ». Зато не было дефицита антисемитских пасквилей от литературных и публицистических проходимцев. Особенно после победы Израиля в Шестидневной войн­е.

И именно в этой ксенофобско-душной атмосфере настойчиво вводил евреев в свои работы Борис Васильев. Многие антисемиты считали и считают его евреем (либо сознательно вбрасывают дезинформацию), потому что разве ж может русский человек так комплиментарно и сочувственно о евреях писать?!

Такие слова, например, он вкладывает в уста одного из своих персонажей: «Говорят, что мы, евреи, музыкальный народ. Да, мы – такой народ; станешь музыкальным, если сотни лет прислушиваешься, по какой улице топают солдатские сапоги и не ваша ли дочь зовет на помощь в соседнем переулке».

Васильев настолько чувствителен к еврейской боли за пережитое, что рассматривается в качестве еврея даже в некоторых еврейских изданиях. Но нет – разве что «еврей по жене». А так русский он, просто воспитан очень хорошо.

Для евреев васильевские еврейские типажи – порядочные люди, любящие, лечившие, геройски воевавшие (даже девушки) – были глотком свежего воздуха в пустыне иллюзорного советского интернационализма. Удивительно, как только пропускала такое бдительно стоящая на страже советской морали цензура.

Параллельные прямые, которые пересекаются

Нередко бывает, что литература и жизнь – параллельные прямые, которые, как известно, не пересекаются. Замечательных героев в кино и театре могут играть плохие люди. Игра ведь. Порой плохой человек может и хорошую книгу написать с правильными мыслями. Опять же игра. Вот только в жизни своей соответствовать им не будет.

Васильев – тот случай, когда литература и реальная жизнь не противоречили друг другу, а шли рядом, рука об руку. Он был искренен со своим читателем, продвигал в книгах те же идеи, которыми руководствовался и в своей жизни. И в этом тоже одна из причин его творческого успеха.

Чувство интернационализма

Очень большое значение для мировоззрения писателя имела культурно-нравственная атмосфера в семье. Его родители были дворянского происхождения. Отец – Лев Александрович Васильев – кадровый офицер царской, а позднее – Красной армии. Мать – Елена Николаевна Алексеева – из известного старинного дворянского рода.

«Меня воспитывали еще по старинке, как это было принято в провинциальных семьях русской интеллигенции, – вспоминал Васильев, – почему я безусловно человек конца XIX столетия. И по любви к литературе, и по уважению к истории, и по вере в человека, и по абсолютному неуменью врать...»

Борис родился в многонациональном Смоленске и рос в среде, где «никто не спрашивал, какой ты национальности». «„Эй, ребятишки, донесите-ка бабушке кошелку до дома!“ Так мог сказать – и говорил! – любой прохожий любым ребятам, игравшим на горбатых смоленских улицах. Прохожий мог быть кем угодно – русским или эстонцем, евреем или татарином, цыганом или греком… и я не помню, чтобы кто-либо из заигравшихся детей не выполнил подобного распоряжения…»

Экзамен по физике

Как только началась Вторая мировая, 17-летний Васильев (только 9-й класс окончил) пошел добровольцем на фронт. Дважды выходил из окружения с группой бойцов. Военная школа, воздушно-десантный полк, тяжелая контузия в 1943-м. После чего демобилизация и учеба в Москве в Военной академии бронетанковых войск.

Однажды Васильев заболел и не сдал физику вместе со всеми. Экзамен перенесли. Это не освобождало от несения службы. И вот как-то был он дежурным по общежитию, а дневальным – «самая маленькая и самая младшенькая из наших слушательниц рядовая Зоря Поляк. Единственный Ворошиловский стипендиат на курсе». Они поболтали о Грине и Паустовском, Блоке и Есенине, а затем Зоря спросила, готовится ли он к экзамену. Борис ответил, что пятерка ему и так обеспечена, и показал билет по физике, который для него «сперли» на экзамене заботливые друзья.

«Боже, что тут началось! Зорька вскочила, одернула гимнастерку, стала алой, будто рак из кипятка, и звенящим от негодования голосом: „В то время как наша Родина, истекая кровью, отбивается от фашистских орд, когда ее лучшие сыновья и дочери гибнут на полях сражений…“» Борис тоже встал, тоже одернул гимнастерку и порвал билет.

После чего с треском провалил экзамен, лишился представления к офицерскому званию, получил выговор от командования. На комсомольском собрании требовали дать ему как минимум «строгача». Однако слово взяла круглая отличница и уже младший лейтенант Зоря Поляк: «Васильев сдаст экзамен по физике. Я ручаюсь за него и даю общему собранию честное комсомольское слово». И они стали ежедневно заниматься после лекций. «Зоря была сурова, как айсберг. Сдвинув маленькие бровки, она гоняла меня по курсу физики вдоль и поперек».

Переэкзаменовку принимал самый ироничный преподаватель академии. Он спросил у Поляк, какой оценки заслуживает Васильев. «Если подходить с общими мерками, то четыре, – не задумываясь, ответила Зоря. – Если объективно, на крепкую тройку».

Преподаватель, не экзаменуя Бориса, поставил четверку. Так Васильев и Поляк стали друзьями, ходили в консерваторию, театры, музеи, на лекции по литературе. А вскоре поженились.

Минное поле жизни

Очень показательный случай произошел с ними под Ленинградом, где они были на практике. Борис заметил незабудки, набрал букетик и тут… увидел минную растяжку. Понял, что оказался на неразминированном участке обороны. «Осторожно развернулся к юной жене, а она оказалась передо мною. Лицом к лицу.

– Мины.

– Я знаю. Боялась кричать, чтобы ты не бросился ко мне. Сейчас мы осторожно поменяемся местами, и ты пойдешь за мной. Шаг в шаг.

– Первым пойду я. Я знаю, как и куда смотреть.

– Нет, ты пойдешь за мной. Я вижу лучше тебя.

Говорили мы почему-то очень тихо, но лейтенант Васильева говорила так, что спорить было бессмысленно. И мы пошли. Шаг в шаг. И – вышли… Вот уже более шести десятков лет я иду по минному полю нашей жизни за Зориной спиной. И я – счастлив. Я безмерно счастлив, потому что иду за своей любовью. Шаг в шаг».

Чересчур интеллигентный

Проверкой на прочность стала для Бориса Васильева история, произошедшая в 1953 г. Когда грянуло «дело врачей-убийц», он, по собственной характеристике, «был самым обыкновенным верноподданным коммунистом». И газете «Правда», где опубликовали правительственное сообщение о заговоре, верил без сомнений. Муж сестры под влиянием оголтелой антисемитской пропаганды подсказал ему для спасения офицерской карьеры немедленно подать на развод: «Ты – коммунист и русский офицер. Ты не имеешь права связывать свою судьбу с агентом „Джойнта“…» Поддержала это заявление даже сестра Бориса: «Они травят лучших людей».

На автозаводе в Горьком, где Васильев тогда работал испытателем военной техники, многие тоже разобрались, что это… евреи виноваты в бесконечных очередях и вечной нехватке продуктов. Секретарь парторганизации сказал, что нужно сделать доклад о евреях – убийцах в белых халатах. Васильев заявил, что не будет этого делать. На партсобрании парторг потребовал исключения из партии. «Когда мне предоставили слово, все полагали, что я буду плакаться, обещать и умолять. Возможно, так бы оно и случилось, если бы мои друзья-офицеры не вылили столько грязи на евреев. Это были не просто антисемитские выступления – это были выступления фашистские. Вот об этом я и сказал, ссылаясь на декларированный большевиками интернационализм».

«Разобиженная» парторганизация при одном голосе «против» исключила его из партии. Затем на офицерском суде чести за оскорбление советского офицерства обвинили в семитизме и постановили ходатайствовать перед командованием о лишении звания инженер-капитана. «Интеллигентный он чересчур. Не для нашего государства рабочих и крестьян», – отметил один из обвинявших.

«Настучал» о подслушанных разговорах сосед. Васильевых переселили на меньшую жилплощадь. Готовилось заседание в райкоме, чтобы «подмахнуть» решение об исключении из партии. Антисемитский шабаш вполне мог закончиться ГУЛАГом.

Движимый мучительным чувством несправедливости, Васильев… начал с невероятным азартом писать пьесу. Таким вот оказался стимул для его первой литературной работы.

Смерть Сталина спасла и врачей, и Бориса с Зорей.

Борис и Зоря: единое целое

«Жена, с которой прожил всю жизнь и которую люблю сейчас так, как не любил и во времена юности своей», – говорил Васильев.

В 1941 г., в 14 лет, Зоря Поляк одна ушла пешком из горящего Минска. Родители-врачи уже на второй день войн­ы были на фронте. В 1942 г. ее мама – хирург военного госпиталя – умерла от тифа. Об отце – отменном специалисте, окончившем медицинский факультет Университета Лейпцига, с большой теплотой отзывался Васильев: «Прежде всего он был – Человеком» и «не просто лечил болезнь, но врачевал душу и тело больного». После окончания бронетанковой академии Зоря работала инженером-конструктором. Затем на Центральном телевидении – редактором популярных программ КВН и «От всей души» с Валентиной Леонтьевой.

Два фронтовика, 67 лет были вместе. Друзья подчеркивают, что она была его берегиней, а он был ее рыцарем. Ее мнение о его книгах было для него особенно ценно. «Если Зоренька прочтет черновики и скажет: „Боря, это не получилось“, я эту вещь выбрасываю. Не переписываю никогда». Зоря стала прототипом предельно честной максималистки Искры Поляковой из повести «Завтра была войн­а» и частично – Сони Гурвич.

Сергей Филатов, председатель Союза писателей Москвы и друг Васильевых, отмечал на научной конференции: «Быть женой писателя чрезвычайно сложно… она была не просто женой, хозяйкой дома, но и человеком, который нравственно способствовал его творчеству… Борис Львович последние 15 лет болел, и только благодаря усилиям Зори Альбертовны прожил довольно долго. Он не просто жил, но еще и писал… Высочайшая нравственность, честь и достоинство, которые всегда проявлялись в поведении писателя, были связаны с тем, что у них была очень крепкая, дружная, любящая семья».

Жили совсем скромно. Последний период их жизни прошел в Подмосковье, на окраине Солнечногорска. Кабинет с простой обстановкой в доме, отапливаемом дровами, с обваливающейся штукатуркой и искрящей старой проводкой… В 1990-е был период, когда Васильевым нечего было есть, и они кормились со своих грядок. Однако даже слышать не хотели о помощи от государства.

Владимир Карнюшин, автор монографий о творчестве Васильева, также дружил с семьей писателя. Он подчеркивает, что «в гостях у Бориса Львовича всегда царила легкая теплая атмосфера, центром этой светлой теплоты была Зоря Альбертовна, ее нежная забота о муже и о каждом, кто входит в дом… Борис и Зоря были единым целым… когда ушла Зоря, дом стал невероятно пустым... Борис Львович очень тяжело переживал смерть любимой супруги…»

Своих детей у Васильевых не было. В автокатастрофе погибла Нина Кузнецова – их друг. Два ее сына – Петя и Коля – стали сиротами, и Васильевы их усыновили.

Зоря Васильева умерла в январе 2013 г. Следом за ней, через восемь дней, умер и Коля. Через два месяца ушел из жизни Борис Васильев.

Друг, который не отрекся

Борис Васильев – тема огромная, потому что огромно его наследие – и творческое, и просто человеческое… Уйдя в юности добровольцем на фронт, он и в дальнейшем всегда оставался на передовой. Только фронт его стал гражданским, местом борьбы светлых и темных начал. Своим Учителем он считал Льва Толстого и по своему литературно-нравственному масштабу сам был Толстым для советского периода.

«Счастье иметь друга, который не отречется от тебя в трудную минуту» – фраза из «Завтра была войн­а». И это замечательно, что у евреев был и есть такой друг. Человек, перед которым хочется снять шляпу…

Александр КУМБАРГ

Уважаемые читатели!

Старый сайт нашей газеты с покупками и подписками, которые Вы сделали на нем, Вы можете найти здесь:

старый сайт газеты.


А здесь Вы можете:

подписаться на газету,
приобрести актуальный номер или предыдущие выпуски,
а также заказать ознакомительный экземпляр газеты

в печатном или электронном виде

Поддержите своим добровольным взносом единственную независимую русскоязычную еврейскую газету Европы!

Реклама


Штрихи к портрету

Штрихи к портрету

130 лет назад родился Мане Кац

Бремя воспоминаний

Бремя воспоминаний

Тени прошлого и сближение поколений в фильме «Сокровище»

Что нам остается в этой жизни?..

Что нам остается в этой жизни?..

120 лет назад родилась Татьяна Пельтцер

«И чувства добрые я лирой пробуждал»

«И чувства добрые я лирой пробуждал»

К 225-летию со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина

«Мое жизненное кредо – к цели не стремиться, а прогуливаться»

«Мое жизненное кредо – к цели не стремиться, а прогуливаться»

Беседа с Вячеславом Верховским

Великий киевлянин

Великий киевлянин

45 лет назад не стало Натана Рахлина

«Я живу, чтобы действовать»

«Я живу, чтобы действовать»

Десять лет назад скончался Эли Уоллах

Земля молчит… Памяти Невельского гетто

Земля молчит… Памяти Невельского гетто

Евреи – жертвы Холокоста и воины Красной армии

Евреи – жертвы Холокоста и воины Красной армии

Целитель

Целитель

Рецепты нашей современной еврейской семьи с рассказами и сказками автора

Рецепты нашей современной еврейской семьи с рассказами и сказками автора

«В жизнь контрабандой проникает кино»

«В жизнь контрабандой проникает кино»

Давид Кунио, сыгравший в фильме «Молодость», – заложник ХАМАСa

Все статьи
Наша веб-страница использует файлы cookie для работы определенных функций и персонализации сервиса. Оставаясь на нашей странице, Вы соглашаетесь на использование файлов cookie. Более подробную информацию Вы найдете на странице Datenschutz.
Понятно!