Игры с системой

Лиля Брик и Маяковский

Обложка сборника, посвященного Зиновию Паперному


Чета учителей – Самуила Паперного и Иты Майзель, – убегая летом 1919 г. из родного белорусского местечка от еврейского погрома с двумя новорожденными близнецами на руках, конечно же, не могла вообразить, что они уносят с собой целый род деятелей культуры России. Среди их потомков будут культуролог, поэт, музыкант, арт-менеджер. Но самой главной фигурой этого рода был сын Самуила и Иты Зиновий Паперный – будущий литературовед, писатель, знаменитый острослов, чьи шутки и пародии широко распространялись по литературной Москве.

Когда в прошлом году отмечалось столетие со дня рождения Зиновия Самойловича, его сын, живущий в США писатель и искусствовед Владимир Паперный, издал книгу об отце. Он показал жизнь советского интеллектуала, вынужденного играть с системой.

Зиновий Паперный окончил Московский институт философии, литературы и истории аккурат к началу вой­ны. В 1941 г. копал противотанковые рвы под Москвой, в 1943-м – работал матросом.

В воспоминаниях о Паперном все отмечали, что в нем никогда не было ни капли страха, ни намека на подобострастие. В КПСС он вступил вполне идейно, но, отправляясь на очередное партсобрание, говорил домашним: «Иду в тыл к врагам». В 1948 г. в состоянии тяжелейшей депрессии, по словам сына, во многом вызванной тем, что происходило в стране, он попытался войти в Кремль и рассказать обо всем Сталину. Его немедленно арестовали. Спас, взяв на поруки, Владимир Ермилов, главный редактор «Литературной газеты», мало того – специально создал под Паперного отдел истории литературы. В течение следующих пяти лет он, помимо десятков статей о русской литературе, написал две книги – о Маяковском и о Чехове, в связи с чем стал членом Союза писателей.

В конце 1960-х в журнале «Октябрь» опубликовали роман советского писателя и главного редактора журнала Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?», посвященный борьбе с тлетворным влиянием буржуазной пропаганды. Роман Кочетова настолько был мил сердцу властей, но настолько плох в художественном смысле, что рецензенты всячески уворачивались от прямых высказываний о нем. В кулуарах литераторы поносили Кочетова, но до рецензий их бури не доходили. «Много бывало попыток сгладить, смягчить, высветлить картину нашей жизни в годы культа, но такого оголтело-идиллического описания, кажется, и не припомнишь», – писал Зиновий Паперный в книге «Музыка играет весело», вышедшей в 1990 г.

Близкие говорят, что Паперный острил даже себе в ущерб, сам же он считал, что «самый унылый вид трусости – боязнь смеха». В итоге Паперный не удержался и написал пародию на роман Кочетова, назвав ее «Чего же он кочет?». Текст так и не был опубликован в официальной прессе, но вскоре разошелся по всей Москве, напечатанный на машинке.

«Паперный не побоялся выступить, в сущности, против целого направления, когорты писателей-сталинистов», – объяснял филолог и друг сатирика Олег Смола. Не удивительно, что писатель был исключен из партии. Ожидая рассмотрения своего дела, в коридоре горкома он встретил режиссера Аскольдова – его тогда тоже лишали членства в партии за фильм «Комиссар».

Паперный отказался писать заявление о восстановлении в партии, впрочем, как и решил в итоге не уезжать из Союза вместе с детьми, которые в какой-то момент переехали в США: «А что я там буду пародировать и над чем смеяться?» Но он не был одинок до самой своей смерти в 1996 г. В его квартире в Москве на Русаковской улице кто только не сиживал: от Лили Брик до Людмилы Петрушевской. Там можно было увидеть Лунгиных, Владимира Этуша, Анатолия Эфроса и многих других представителей творческой интеллигенции.

Мы предлагаем читателям «ЕГ» фрагмент из мемуаров Зиновия Паперного, посвященный Владимиру Маяковскому и Лиле Брик.

 

Поэт и его муза

Увлечение поэтом приходит по-разному. В лирику Пастернака я вживался годами. Строчки как будто медленно «распускались» передо мной как диковинные растения. А потом постепенно становились естественными, оставаясь странными, ни на что другое не похожими.

Маяковский на меня обрушился.

Пастернак-лирик ничего от меня, читателя, не требовал, а Маяковский повелевал, грозил, умолял. Уклониться было невозможно.

Будучи сам фанатиком, он был окружен и фанатически преданными друзьями, и столь же пламенными недругами.

Так – то восторженно, то ругательно – его встретили многие как поэта в 1912 г., так же – то возвеличивая, то осуждая – говорят и спорят о нем сегодня.

Лиля Юрьевна Брик в этом смысле разделила его судьбу. Ее имя окружено легендами, слухами, порой самыми недоброжелательными отзывами и, наоборот, восторженными похвалами и комплиментами.

Чем больше я вчитывался в стихи Маяковского, знакомился с воспоминаниями современников, чем больше беседовал с людьми из его окружения, тем больше интересовал меня образ женщины, которая была рядом с ним почти всю его творческую жизнь. Они познакомились и сошлись, чтобы не расставаться, в 1915 г.

Маяковского увидеть я не мог. Когда он застрелился, мне было 11 лет. Став исследователем его творчества, я встречался и говорил о нем с Корнеем Чуковским, Виктором Шкловским, Василием Катаняном, мужем Лили Брик в ее последние годы, с некоторыми женщинами, близко знавшими поэта. И долгие годы ждал случая познакомиться с Лилей Юрьевной.

Первая встреча произошла в начале 1953 г., сорок лет назад. Она была драматической. Расскажу, как было, хотя и выгляжу я здесь не в выигрышном свете.

В 1940–1950-е гг. я, маяковед, как это ни грустно признаться, рассматривал и оценивал поэта довольно правоверно, что ли. Футуризм, без которого нет молодого Маяковского, тогда еще казался мне опасным течением.

В январе 1953 г. в Москве состоялась большая дискуссия о Маяковском. Ее организовала «Литературная газета», где я тогда работал. Самые ожесточенные споры развернулись как раз вокруг вопроса о футуризме, его роли в творчестве автора «Облака в штанах».

Выступая на дискуссии, я критиковал те работы, где о Маяковском говорилось как о деятеле, агитаторе, пропагандисте, но только не как о лирике. При этом о футуризме я отзывался в общепринятом тогда смысле.

На дискуссию пришла Лиля Юрьевна вместе с Василием Катаняном. Ей был тогда 61 год, но поверить в это было трудно, она выглядела гораздо моложе.

В антракте между заседаниями я увидел, что она и Катанян направляются ко мне. Не стану описывать свое волнение, передо мной предстала вестница из «мира Маяковского» – героиня, подруга, близкий друг поэта.

Лиля Юрьевна сказала:

– Напрасно вы повторяете слова о футуристах: они, мол, вредно влияли на поэта. Маяковский был настолько сильной личностью, что никто так просто влиять на него не мог. Скорее уж он сам на футуристов влиял. Я хочу с вами обо всем этом поговорить, не здесь, конечно, чтобы вы не заблуждались. Приходите к нам домой, я буду рада рассказать вам о Маяковском. Мне кажется, вы чувствуете его как поэта, но не так его оцениваете.

То время (всего несколько месяцев оставалось до смерти Сталина) было эпохой не только государственной лжи, насилия, преступлений, но и своего рода общего гипноза. В таком загипнотизированном состоянии находился и я.

Забегая вперед, скажу, что мое дальнейшее общение с Лилей Юрьевной, встречи, беседы – все это как бы «расколдовывало» меня, помогало увидеть поэта не таким, каким он должен быть по официальному мнению, а каким был на самом деле.

Я часто перечитываю то место в воспоминаниях Лили Юрьевны, где она описывает минуты, когда она и Осип Брик впервые встретились с Маяковским-поэтом. Он прочитал им только что написанную поэму «Облако в штанах».

«Маяковский стоял, прислонившись спиной к дверной раме. Из внутреннего кармана пиджака он извлек небольшую тетрадку, заглянул в нее и сунул в тот же карман. Он задумался. Потом обвел глазами комнату, как огромную аудиторию, прочел пролог и спросил – не стихами, прозой – негромким, с тех пор незабываемым голосом:

– Вы думаете, это бредит малярия? Это было. Было в Одессе.

Мы подняли головы и до конца не спускали глаз с невиданного чуда.

Маяковский ни разу не переменил позы. Ни на кого не взглянул. Он жаловался, негодовал, издевался, требовал, впадал в истерику, делал паузы между частями…

…Первый пришел в себя Осип Максимович. Он не представлял себе! Думать не мог! Это лучше всего, что он знает в поэзии!.. Маяковский – величайший поэт, даже если ничего больше не напишет. Он отнял у него тетрадь и не отдавал весь вечер. Это было то, о чем так давно мечтали, чего ждали. Последнее время ничего не хотелось читать. Вся поэзия казалась никчемной – писали не те, и не так, и не про то, – а тут вдруг и тот, и так, и про то».

Так возник, вспыхнул как костер, который уже не погаснет, союз трех. Не просто сердечный. Это может показаться странным: сразу, вдруг объединились три человека, вдохновленные поэзией Маяковского, верные ей, чуть ли не боготворящие ее.

Читатель может удивиться: как, и сам Маяковский восторженно относился к своим стихам?

Да. Никто из больших поэтов двадцатого века не верил так исступленно в себя – лирика, в то, что его стихи – не на сегодня, а на века. И когда он назвал «Себе, любимому, посвящает эти строки автор», это были для него не просто шуточки, а вера, слитая с убежденностью.

Прочитав тогда вслух Брикам свое «Облако», автор тут же старательно вывел посвящение Лиле Юрьевне, а Осип Максимович, узнав, что никто не хочет поэму печатать, немедленно помог Маяковскому ее издать.

В 1954 г. я перешел из «Литературной газеты» в Институт мировой литературы Академии наук, в группу Маяковского. Мне предстояло участвовать в издании полного собрания сочинений Маяковского в 13 томах.

К тому, что будет новое издание, Лиля Юрьевна отнеслась с радостью. И в то же время я чувствовал ее тайную грусть: непривычно было ей оставаться в стороне, ощущать себя отделенной от такого важного, такого Маяковского дела. Немного утешало ее, что составителем первого тома, включавшего все дореволюционное творчество поэта, стал Василий Абгарович Катанян. А мне предложили быть редактором этого тома.

Мы оба работали дружно, я стал еще чаще бывать у Лили Брик и Катаняна.

Лиля Юрьевна больше всего боялась одного: что изданию будет предпослана какая-нибудь безнадежно-официальная вступительная статья, где меньше всего будет говориться о Маяковском-лирике, а больше всего о нем как пламенном борце за идейную чистоту, коммунистическую непорочность и т. д., и т. п.

Надо сказать, что опасения были не напрасными. Мы, сотрудники института, участники издания, и сами того же боялись. В ту пору считалось обязательным издавать классиков так, чтобы между ними и читателями обязательно становилась фигура политически выдержанного и закаленного, чаще всего номенклатурного литдеятеля. Его задача заключалась в том, чтобы, прежде чем оставить наедине с писателем читающих, – объяснить им, что было у автора правильного, а что – в корне неверного; в общем, направить на путь истинный, уберечь – вернее, предостеречь от ошибок и т. д.

Мы же хотели открыть издание самим Маяковским. Его автобиографией «Я сам». Сегодня могут сказать: подумаешь, смелость… А между тем, добиться такой элементарной вещи тогда, в 1954 г., было трудно.

К Л. и О. Брикам отношение сверху было самое настороженное, неприязненно-опасливое. Но и вычеркивать их из текстов поэта не решались.

Я как редактор первого тома занимался вместе с Катаняном иллюстрациями. И у меня возникла не то чтобы дерзкая, но, проще сказать, нахальная мысль поместить в томе портрет Лили Юрьевны Брик – рисунок Маяковского (1916 г.). Василий Абгарович Катанян, конечно, это одобрил, но усомнился: «Не разрешат»…

Заведовал тогда группой Маяковского в нашем институте сотрудник, которого мне называть не хочется. С ним случилась потом довольно конфузная история, его самого уже нет в живых. Назову его условно – Иванов-Петров. Так вот этот самый Иванов-Петров Бриков не признавал, не терпел. Он не раз говорил об этом. Я решил передать список иллюстраций в издательство без согласования с ним. Сделал негатив портрета Лили Юрьевны, дал отпечатать и включил в комплект фотографий к тому.

Василий Катанян был в курсе, но Лиле Юрьевне я просил ничего не говорить – кто знает, чем кончится вся эта затея.

И тут в нашем институте разражается скандал. Даже не только в институте, а в стране. Появляется закрытое письмо Центрального комитета партии о тогдашнем министре культуры Г. Ф. Александрове, о его аморальном поведении. Речь шла о тайном публичном доме, организованном для высокопоставленных чиновников культуры и расположенном под Москвой на даче. Письмо ЦК КПСС было «закрытым», но широко обсуждалось всюду и всеми, вдоль и поперек. Говорили, что некоторые подчиненные министра ходили на эту публичную дачу не столько для разврата, сколько из подхалимства.

Так или не так, но наш бедный заведующий группой Маяковского Иванов-Петров оказался тоже потерпевшим, за участие в номенклатурных шалостях он был снят с работы, исключен из партии, отстранен от длинного ряда должностей и т. д. Его имя в один миг превратилось из сверхавторитетных в самое крамольное.

До этого я не раз ходил в издательство по делам нашего тома Маяковского и убеждался: все в порядке, портрет Л. Ю. Брик на месте.

Но вот являюсь в издательство как раз в разгар этих скандальных дней и вижу: среди иллюстраций тома портрета Лили Брик нет. Обращаюсь к издательскому редактору:

– Скажите, а где рисунок Маяковского, куда он делся?

– Его сняли.

– Почему?

– Так распорядился ваш Иванов-Петров. Он приезжал, увидел портрет Лили Брик и сказал, чтобы мы его убрали.

Тут меня осенило. Я заявляю:

– С каких это пор распоряжения Иванова-Петрова стали для вас обязательными?

Мой демагогический ход оказался удачным. Редактор начал испуганно бормотать, что он ни на чем не настаивает. Быть исполнителем воли «морально разложившегося» Иванова-Петрова ему не хотелось.

Как говорит пословица, не было счастья, да несчастье помогло.

Вспоминается еще одна история, где Лиля Юрьевна играла не главную, но все-таки активную роль. Мне рассказывали она, Корней Чуковский, Виктор Шкловский.

Корней Иванович:

– Это было в 1913 году. Одни родители попросили меня познакомить их дочь с писателями Петербурга. Я начал с Маяковского, и мы трое поехали в кафе «Бродячая собака». Дочка – Софья Сергеевна Шамардина, татарка, девушка просто неописуемой красоты. Они с Маяковским сразу, с первого взгляда, понравились друг другу. В кафе он расплел, рассыпал ее волосы и заявил:

– Я нарисую вас такой!

Мы сидели за столиком, они не сводят глаз друг с друга, разговаривают, как будто они одни на свете, не обращают на меня никакого внимания, а я сижу и думаю: «Что я скажу ее маме и папе?»

О дальнейшем, после того как Маяковский и Сонка (так звали ее с детства) остались вдвоем, рассказывает она сама в своих воспоминаниях. Как они ночью пошли к поэту Хлебникову, разбудили, заставили его читать стихи. Однажды, когда они ехали на извозчике, Маяковский стал сочинять вслух одно из самых знаменитых своих стихотворений: «Послушайте! Ведь, если звезды зажигают – значит – это кому-нибудь нужно?..»

Первый серьезный роман в жизни Маяковского кончился в 1915 г., вскоре поэт встретился с Лилей Брик.

Она мне рассказала:

– В 1914 году Максиму Горькому передали, что несколько лет назад Маяковский якобы соблазнил и заразил сифилисом женщину. Речь шла о Сонке. Поверив этой клевете, великий гуманист Горький пришел в негодование и стал во всеуслышание осуждать Маяковского. Но сам Маяковский отнесся ко всему этому довольно просто: «Пойду и набью Горькому морду».

А я сказала:

– Никуда ты не пойдешь. Поедем мы с Витей (Шкловским).

Горького я спросила:

– На каком основании вы заявили, что Маяковский заразил женщину?

Горький сначала отказался.

Шкловский потом очень весело и увлеченно говорил мне, что было дальше:

– Ну, тут я ему выдал! Горькому деваться было некуда. Он стал ссылаться на кого-то, но назвать имени так и не смог.

Эта история не просто наложила отпечаток на отношения Маяковского и Горького. Она явилась началом долголетней вражды двух писателей, которая уже не прекращалась. Примирения быть не могло.

После долгого, многолетнего перерыва история лишь сейчас появляется на свет, были только отдельные упоминания. Да и можно ли было говорить о том, как поссорились два основоположника?..

Но сейчас меня интересует другое. Лилю Брик вовсе не смутил и не обезоружил авторитет Горького. Она не раздумывая ринулась защищать Маяковского.

И, конечно, нет ничего удивительного в том, что именно она не устрашилась грозного имени «вождя всех времен и народов», обратилась к нему с письмом в защиту Маяковского. А ведь в те страшные годы, уже после убийства Кирова и незадолго до 1937 г., она многим рисковала, многим больше, чем тогда, когда призвала к ответу Максима Горького.

У начатой истории есть продолжение. Софья Сергеевна Шамардина после революции становится партийным и советским работником. Еще Маяковский веселился: «Сонка – член горсовета!» Однако в советской стране занимать руководящую должность столь же почетно, сколь и опасно. В 1937 году Шамардина была арестована. В России в таких случаях не спрашивают: за что? Чаще задают совсем другие вопросы, например: «А почему Эренбурга не арестовали?»

Сонка провела в заключении семнадцать лет. И вот однажды, когда я пришел к Лиле Юрьевне, она представила мне пожилую женщину, с очень добрым, усталым и – это было видно – некогда очень красивым лицом:

– Софья Сергеевна Шамардина.

Когда она вышла на свободу, Лиля Брик помогла ей всем, чем только могла – и духовно, и материально… Она вела себя по отношению к этой многострадальной женщине по формуле: мой дом – ваш дом.

В 1968 г. журнал «Огонек», возглавляемый советским «боcсом» писателем Анатолием Софроновым, публикует статьи о Маяковском – жертве враждебного бриковского окружения. Авторы – партийный чиновник В. Воронцов и А. Колос­ков, сочинитель высокопарно-официальных книжек и статей о Маяковском.

Сам поэт открыл свою автобиографию словами: «Я – поэт. Этим и интересен». Для А. Колоскова и ему подобных Маяковский был интересен вовсе не этим – главное, что он борец за коммунизм. И точка. Этого вполне достаточно. Все остальное – подробности.

В № 16 «Огонька» за 1968 г., в статье «Любовь поэта» предпринималась злонамеренная попытка доказать, что ничего хорошего любовь к Л. Ю. Брик Маяковскому не принесла. И вообще авторы были явно недовольны поведением поэта, тем, кого он сам избирает. Они задавались вопросом: «Может быть, в поэме „Люблю“ (1922), посвященной Лиле Брик, поэт был счастлив в своей любви?» Казалось бы, что ж тут спрашивать – сам поэт открыто и радостно рассказал здесь о своем «люблю». Но авторы отказывались ему поверить и отвечали: «Не знаем».

И так все время; на признанья Маяковского-поэта, обращенные к Лиле Брик, – одна и та же реакция суровых критиков-судей: не знаем, не видим, не верим.

Лиля Брик в жизни и в творчестве Маяковского была, но ее лучше бы уж не было совсем! А вот любовь поэта в последние годы к Татьяне Яковлевой получается как бы официально утвержденной авторами.

Что бы ни делал поэт, что бы он ни писал – авторы безапелляционно считали: нам виднее. Погибший поэт долгие годы все еще получал новые и новые указания.

В двух номерах «Огонька» за тот же 1968 г. была напечатана статья А. Колоскова «Трагедия поэта». Она открывалась восторженными отзывами читателей.

Как о само собой разумеющемся говорилось, что личная, интимная жизнь поэта должна подлежать «партийной оценке», партийному суду. Поэт любит – но того ли он любит, кого нужно – если взглянуть с партийной точки зрения?

Любовь – не личное дело поэта…

И все это должна была читать Лиля Юрьевна.

Я пришел к ней в день, когда появилась вторая часть статьи «Трагедия поэта». Там уже грубо охаивалась не только Лиля Брик, но и Осип. Например: «О. Брик, хвастаясь своей близостью к Маяковскому, в ряде статей обнаружил, что он – ни при жизни, ни после смерти поэта – не понимал его, не сумел правильно оценить его крупнейшие произведения».

Снова я видел, как больно было Лиле Юрьевне переживать очевидную ложь, клевету, на которую нельзя публично возразить.

Размышляя о тех годах, которые я не застал, я думаю о том, что Маяковскому было не только радостно и весело со своей музой. Ощущалось противоречие между ее отношением к нему – человеку и поэту. В первом случае были взаимные измены. Но ее внутренняя связь с его поэтическим и человеческим миром была нерушимой.

 

Зиновий ПАПЕРНЫЙ

Уважаемые читатели!

Старый сайт нашей газеты с покупками и подписками, которые Вы сделали на нем, Вы можете найти здесь:

старый сайт газеты.


А здесь Вы можете:

подписаться на газету,
приобрести актуальный номер или предыдущие выпуски,
а также заказать ознакомительный экземпляр газеты

в печатном или электронном виде

Поддержите своим добровольным взносом единственную независимую русскоязычную еврейскую газету Европы!

Реклама


Выбравшаяся из ада

Выбравшаяся из ада

Киноисповедь узницы нескольких нацистских концлагерей

Рыцарь театра

Рыцарь театра

135 лет назад родился Александр Таиров

Дружили два товарища

Дружили два товарища

К 120-летию со дня рождения Антуана де Сент-Экзюпери

Рецепты счастья Абрахама Маслоу

Рецепты счастья Абрахама Маслоу

К 50-летию со дня смерти основателя гуманистической психологии

Нежность и безнадежность

Нежность и безнадежность

35 лет назад не стало Майи Кристалинской

Еврейское сердце Сола Беллоу

Еврейское сердце Сола Беллоу

К 105-летию со дня рождения и 10-летию со дня смерти писателя

Бесы нашего времени

Бесы нашего времени

Размышления о романе Александра Нежного «Темный век»

С доставкой на дом

С доставкой на дом

Мюнхенский фестиваль документального кино прошел в Интернете

Место его уже не узнает его…

Место его уже не узнает его…

Сказки о реб Мордухе

Сказки о реб Мордухе

Самый дорогой товар

Самый дорогой товар

Еврейская старина

Еврейская старина

Реклама

Все статьи
Наша веб-страница использует файлы cookie для работы определенных функций и персонализации сервиса. Оставаясь на нашей странице, Вы соглашаетесь на использование файлов cookie. Более подробную информацию Вы найдете на странице Datenschutz.
Понятно!