«О, дай мне, Боже, сил и времени…»

В 1911 г. он написал стихотворение «О, дай мне, Боже, сил и времени…»:

О, дай мне, Боже, сил и времени,

Быть может, духом я богат.

Быть может, горсть златого семени

В моей душе живет, как клад.

Взойдет – и сотворю прекрасное,

Увижу сон свой наяву,

И вот в сей жизни не напрасно я

Пройду, промучусь, проживу.

Создатель слух не отвратил, услышал и оказался щедрым, наделив просящего долгими годами жизни, которую тот прожил не без мучений (а кто не мучился в этой жизни?). «Горсть златого семени» взошла – он сумел «сотворить прекрасное», жизнь оказалась не напрасной.

 

Корни

Будущий поэт, переводчик, романист, критик и издатель родился в столице Российской империи летом 1882 г. в семье Осипа Цетлинa и Анны Высоцкой. Анна (Хана-Либа) была дочерью «чайного короля» Вульфа Высоцкого, Осип (Есель) был компаньоном тестя.

Главным в семье был дед. Вульф Высоцкий, основав фирму по торговле чаем «В. Высоцкий и Ко», стал купцом 1-й гильдии и заслужил право поставлять чай двору Его Императорского Величества.

«Король чая» был не только одним из самых богатых людей России второй половины XIX в., но еще и филантропом: поддерживал людей искусства, дружил с Ахад-ха-Амом (основал и поддерживал журнал «ха-Шилоах», где публицист и философ был редактором), выделял крупные средства на распространение просвещения среди евреев России, состоял почетным членом Одесского комитета Общества вспомоществования евреям – земледельцам и ремесленникам в Сирии и Палестине и не жалел денег на еврейскую колонизацию Палестины.

 

«Дело» Цетлина

Когда начитанный интеллигентный юноша, разделявший демократические убеждения и во всём стремившийся к справедливости, понял, что никаким – кроме революционного – путем старый мир не исправить, он вступил в партию эсеров и участвовал в революционных событиях 1905–1907 гг. Полиция вышла на него в 1907-м, когда всё пошло на спад. В это же время началось разбирательство деятельности близких к эсерам издательств, входивших в Союз издателей социалистов-революционеров («Молодая Россия», «Народная мысль», «Колокол» и др.). Цетлин был членом редакционного совета «Молодой России», его обвинили в финансовой поддержке издательства, арестовали, но до выяснения дела взяли с него подписку о невыезде и отпустили. Не дожидаясь дальнейшего развития событий (понятно, какого), он пренебрег запретом и выехал за границу.

Несколько лет прожил во Франции и Швейцарии, вернулся, как и многие эмигранты, после Февральской революции, когда Россия обрела свободу, отказался от революционного переустройства мира и полностью посвятил себя литературной деятельности.

Свобода длилась недолго: 25–26 октября (7–8 ноября) 1917 г. большевики подобрали власть легко и просто, как пьяную распутную девку, валявшуюся в пыли на дороге. Взяв власть, большевики прервали связь времен и нарушили естественный ход исторического развития России. Это было и преступлением, и ошибкой. Они обещали народу рай, рай обернулся адом, в котором не то что жить – существовать было невозможно. Начался голод, за голодом наступила разруха, страна раскололась на «белых», «красных» и народ. Как всегда в России, народ безмолвствовал, а «красные» и «белые» пошли стенка на стенку.

После декрета «О печати», принятого Совнаркомом 27 октября (9 ноября) 1917 г., на третий (!) день переворота, Цетлин и другие свободолюбивые литераторы поняли, что со свободой печати в России покончено и новые власти приступили к преследованию своих идейных врагов, в том числе и бывших эсеров. Не желая попадать под большевистскую секиру, Цетлин с женой Марией Тумаркиной и падчерицей Александрой в 1918 г. сумел выбраться в Одессу. Свой «билет» для входа в обещанное «царство справедливости и закона» он отдавал его устроителям; ему же, как и многим другим интеллигентам, обещанное комиссарами «царство» было не нужно.

Одесса была перевалочным пунктом. В город бежали из Москвы, Киева и Петербурга. Из города бежали в Стамбул, Париж, Рим. Семья Цетлиных выбрала Францию и тем самым спасла себя от грабежей и бессудных расстрелов.

Кровь на снегу

К литературе Михаила тянуло с отроческого возраста. Сочинять стал в юности и, как обычно бывает в этом возрасте, начал со стихов. Когда в 1906-м понял, что пора ученичества прошла, издал в Москве первую книгу под простым и неизысканным названием «Стихотворения», тираж которой конфисковала полиция, усмотрев в ней стихи революционного содержания.

Затем были сборники «Лирика» (Париж, 1912) и «Глухие слова. Стихи 1912–1913 гг.» (М., 1916), на которые обратили внимание мэтры Валерий Брюсов и Владислав Ходасевич. Брюсов отметил влияние на автора французской поэзии, Ходасевич писал, что, несмотря на то что стихи Цетлина «несколько бледные», их отличает красота и видно, что написаны они «умело и порою своеобразно».

Книги он издавал под псевдонимом Амари, по распространенной версии псевдоним – аббревиатура имен Амалия (Гавронская, двоюродная сестра Цетлина), Мария (урожденная Тумаркина, жена Цетлина), Абрам (Гоц, двоюродный брат Цетлина), Рая (Фондаминская, сестра Ильи Фондаминского), Илья (Фондаминский), хотя Эренбург утверждает, что Амари «в переводе на русский язык означает „Мария“ – так звали его жену».

В ранних стихах Цетлина романтика служения народу переплеталась с весьма распространенными в то время мотивами героя-одиночки, свободолюбивого юноши-борца, отвергнутого и непонятого миром. В поздних автор не раз говорил о своем чувстве двойственности:

С одним народом я скорблю,

С ним связан я кровью;

Другой безнадежно люблю

Ненужной любовью.

Темы России и еврейства сплетались, переплетались, находя свое выражения в других его стихотворных произведениях. В 1918-м в Москве вышел альманах «Еврейский мир», в котором Цетлин опубликовал поэму «Семисвечник», заканчивавшуюся такими строками:

Семисвечник, гори, светись.

Наклонись над книгою вечной,

Там вначале гремит «брейшись»

Громовой красотой бесконечной.

Каждый день недели молись.

Жизнь, гори, прояснись, просветись,

Как светильник

святой семисвечный.

На протяжении долгих лет он интересовался декабристами – привлекали их самоотверженность, стремление изменить Россию. Он писал о них и в стихах, и в прозе. В 1933 г. в издательстве «Современные записки» опубликовал роман «Декабристы: Судьба одного поколения», проследив в нем судьбы декабристов и их идей от первых заседаний ранних тайных обществ до восстания 14 декабря 1825 г. Которое окончилось 25 июля 1826 г. виселицей для пятерых его руководителей (Пестеля, Рылеева, Каховского, Муравьёва-Апостола и Бестужева-Рюмина), ссылкой и разжалованием в солдаты для более чем сотни человек, среди которых были Анненков, Раевский, Кюхельбекер и другие.

Цетлин говорил, что ставил перед собой задачу «вчувствоваться в подлинную данную личность своего героя, осветить и оживить сухие документы, скорее воссоздать, а не сотворить». И он ее выполнил, судя по тому, какой отклик роман нашел в эмигрантской прессе. Приведу только оценку Марка Алданова (см. о нем «ЕП», 2019, № 10): «Его изображение декабристов совершенно своеобразно и вызывает двойственные чувства. Кроме Лунина, ни одного „героя“ как будто нет: есть средние люди, в большинстве хорошие, в большинстве слабые. А вместе с тем изложение „судьбы одного поколения“ потрясает. С большим, на знатоков рассчитанным мастерством, как будто незаметно… создана замечательная картина исторической трагедии. Как хороши портреты Муравьевых, Рылеева, Якубовича, и – в другом лагере – фигура генерала Лепарского (ему отведено несколько страниц и в поэме… о декабристах „Кровь на снегу“)! Такие же истинно-художественные главы есть и в книге „Пятеро и другие“. Незабываем, например, его портрет Балакирева».

Книга «Кровь на снегу», о которой упомянул Алданов, вышла в 1939-м, в нее вошли стихи о тех, кто посмел выйти на площадь. Вот названия этих стихотворений, по которым можно судить о самой книге: «Николай I», «В Государственном Совете», «Бунт», «Бегство», «Прогулка Николая I», «Возвращенье».

Цетлин не только писал оригинальные стихи, но и переводил – Шелли, Верхарна, Гейне, Рильке, Валери, Бялика.

От Чехова до Набокова

На протяжении всей своей жизни он занимался литературной критикой. Он писал о декабристах, классиках (Чехов и др.) и современниках (Набоков и др.). Вот одна из его критических статей, посвященная сборнику Зинаиды Гиппиус «Сияния» (Париж, 1938) и опубликованная в журнале «Современные записки» (1938, № 67).

«В серии „Русские поэты“, издаваемой „Современными записками“, вышла книга стихов З. Гиппиус, как бы подчеркивая преемственность и связь эмигрантской поэзии с дореволюционной русской поэтической традицией и последними ее представителями  – символистами. Новая книга такого поэта, как З. Гиппиус, не может не вызвать смешанного чувства интереса, предвкушения и, может быть, и опасения у читателя: не раз ожидания, вызванные поэтическими сборниками весьма известных поэтов, оказывались обманутыми, и в этом разочаровании бывали виноваты столько же читатели, как и поэты. Незаметно для нас самих менялись наши вкусы и критерии, и стихи поэтов-символистов звучат для нас уже не так, как звучали они раньше. Не стихи стали хуже, а мы стали другие.

Опасения эти рассеиваются при чтении „Сияний“. Стихи эти не очень отличаются от тех, которые в прошлом создали ей славу. Меньше, может быть, остроты и „игры“, больше горечи, и сильнее зазвучали мотивы разочарования, почти отчаянья в жизни.

Когда предлагали мне родиться,

Не говорили, что мир такой.

Как же я мог не согласиться?

Ну а теперь – домой! домой!

Больше стало в них сдержанности, меньше изысканности…

Всё главное осталось. Осталась своеобразная смесь рефлексии, и даже дидактизма, и подлинного лирического чувства, иронии и религиозности, мужского ума, направленного на высшие вопросы духа, и женской манерности…

То, что наиболее отталкивает теперешнего читателя в стихах символистов  –  чрезмерная насыщенность образами, излишняя декоративность, извилистость, непрямота линий,  – всего этого нет в стихах З.  Гиппиус. Ее стихи вообще лучше сравнивать не с живописью, а с графикой. Это тончайшие рисунки тушью или пером, изломанные капризные линии, ставшие, правда, теперь менее острыми и выразительными, чем раньше…»

 

От издательства «Зёрна»…

Заниматься издательской деятельностью (он был многосторонним литератором) Цетлин начал еще 1915-м, организовав издательство «Зёрна», где увидели свет некоторые книги Ильи Эренбурга, Максимилиана Волошина, самого Цетлина, альманах «Весенний салон поэтов», в котором под одной обложкой встретились поэты-антагонисты, такие как Иван Бунин и Владимир Маяковский.

В 1924-м, в свою вторую эмиграцию, не умевший сидеть без дела, он не только создал литературно- художественный журнал (по сути, это был альманах – трехмесячник литературы) «Окно», но и редактировал его вместе с женой. На «Окно», как мотыльки на свет свечи, слетелись лучшие поэты и прозаики того времени: Марина Цветаева, Зинаида Гиппиус, Иван Бунин, Иван Шмелев, Александр Куприн, который в альбом Цетлиных записал: «Ребенок, зачатый без любви, и мысль, задуманная вяло, осуждены на гибель. 1-й нумер „Окна“ появился на свет здоровым и бодрым. Пусть живет! А. Куприн. 4/IV-23».

Но альманах прожил недолго: выходил с 1923 по 1924 г., свет увидели всего три номера. Есть две версии причин, почему «Окно» «захлопнулось». Литературовед профессор Глеб Струве полагал, что «высококультурное и хорошо поданное издание дублировало „Современные записки“». М. Пархомовский, составитель и издатель многотомника «Евреи в культуре Русского зарубежья», считает, что после выпуска «трех номеров „Окно“ вынуждены были закрыть, чтобы не создавать конкуренции „Современным запискам“». По мнению других историков русской зарубежной печати, одновременно заниматься двумя журналами было трудно.

От себя добавлю: очевидно, так и было. Надо было делать выбор, Цетлин его сделал в пользу «Современных записок», которым он отдал многие годы и которые стали лучшим русским журналом в изгнании – в нем печатались прозаики от Дмитрия Мережковского до Владимира Набокова, поэты от Константина Бальмонта до Владислава Ходасевича, все известные критики, публицисты, ученые того времени от философа-филосемита Николая Бердяева до члена ЦК Еврейского колонизационного общества экономиста Бера Бруцкуса.

 

…до «Нового журнала»

Цетлин с Алдановым дружили еще с большевистских времен. Оба оказались в эмиграции, сначала в Париже, затем в Америке. Мысль о новом эмигрантском журнале – независимом и свободном – возникла у друзей во время Второй мировой вой­ны еще в Париже, когда после немецкой оккупации прекратил существование журнал «Современные записки», издававшийся с 1920 г. (в нем Цетлин руководил отделом поэзии, Алданов был одним из ведущих авторов). Оба полагали, что эмиграция нуждается в таком журнале. Было решено продолжать традиции «Записок», замысел одобрил Бунин, который на протяжении многих лет сотрудничал с лучшим журналом русской эмиграции.

В соредакторы звали Керенского. Бывший глава Временного правительства, не утративший с годами самолюбия, высокомерия и амбициозности, поставил условие: либо он будет единственным редактором, определяющим политику журнала, либо в проекте участвовать не будет. Алданов и Цетлин ему отказали и сами стали не только основателями журнала, но и его первыми редакторами.

И в январе 1942 г. на берегах Гудзона вышел первый номер «Нового журнала», открывавшийся редакционной статьей, в которой отцы-основатели сформулировали политику и философию своего издания: Россия – свобода – эмиграция. Своим печальным долгом, писали Алданов и Цетлин, «мы считаем… говорить о том, о чем не могут сказать оставшиеся в России. В противном случае нам было бы впоследствии стыдно смотреть в глаза миллионам русских людей, находящихся в советских тюрьмах и концентрационных лагерях». И продолжали: «Мы всей душой желаем России полной победы. Каждое ее поражение, каждую ее неудачу мы воспринимаем как большое несчастье, каждую победу – как великую радость». И в подтверждение своей редакционной политики в первом номере опубликовали рассказы Ивана Бунина и Владимира Набокова, стихи Софьи Прегель и Татьяны Остроумовой, статьи историка Бориса Николаевского, богослова Георгия Федотова и другие материалы, продолжая за рубежом классические традиции т. н. «толстых» русских журналов, которые всегда были не только чисто литературными изданиями, но и общественно-политическими, старавшимися освещать широкий круг тем.

 

Современники о Михаиле Цетлине

Илья Эренбург: «Цетлины были одним из семейств, которым принадлежала чайная фирма Высоцкого. Как я писал, многие члены этой чайной династии были эсерами или сочувствовали эсерам... Михаил Осипович Цетлин не принимал участия в подпольной работе, он писал революционные стихи под псевдонимом Амари, что в переводе на русский язык означает „Мария“ – так звали его жену… Макс уговорил Цетлина дать деньги на эфемерное издательство „Зёрна“, которое выпустило сборник Волошина, мои „Стихи о канунах“ и переводы Франсуа Вийона. Цетлин писал поэму о декабристах, писал ее много лет. В зиму 1917/18 г. в Москве Цетлины собирали у себя поэтов, кормили, поили; время было трудное, и приходили все – от Вячеслава Иванова до Маяковского… Цетлин не был убежден в конце фирмы Высоцкого, несмотря на то что сочувствовал эсерам и ценил поэзию Маяковского. Дом Цетлина на Поварской захватили анархисты во главе с неким Львом Черным. Цетлины надеялись, что большевики выгонят анархистов и вернут дом владельцам. Анархистов действительно выгнали, но дома Цетлины не получили и решили уехать в Париж. Уехали они летом 1918 г. вместе с Толстым (Алексей Николаевич довольно часто бывал у Цетлиных). В Париже Цетлины давали деньги на журнал „Современные записки“, некоторое время поддерживали Бунина и других писателей-эмигрантов. Потом они уехали в Америку; архив их пропал вместе с Тургеневской библиотекой».

Марк Алданов: «Я в жизни не встречал писателя более скромного… Символисты были „собратья“. А главное, он многих из них хорошо знал лично. В его гостеприимном доме в Москве, потом в Париже собирались известнейшие русские писатели (бывали у него и иностранные знаменитости, как Рильке)… Он был человеком большой, очень разносторонней культуры и в литературе обладал вкусом почти безошибочным. Михаил Осипович не умел подавать свои знания, свои блестящие качества. Быть может, и люди, нередко с ним встречавшиеся, не замечали, например, его остроумия. Он и в тесном кругу, сказав слово, иногда на редкость меткое и удачное, тотчас старался сделать его незаметным, точно сейчас же брал его назад, хоть злобным, саркастическим его остроумие никогда не было. Михаил Осипович приехал в Америку уже немолодым и не очень здоровым человеком. Однако четыре года его пребывания в Соединенных Штатах оказались, кажется, самыми плодотворными в его жизни. Из двух его книг в прозе одна целиком написана здесь. Здесь же он создал то издание, которое печатает теперь эти строки о нем. „Новый журнал“ всем ему обязан… Для того чтобы быть хорошим редактором, нужно много свойств (обычно вдобавок несовместимых). Но первое, думаю, – настоящая, подлинная любовь к этому делу... Михаил Осипович не только любил свою работу редактора: он был в нее почти влюблен. Гордился удачными книгами журнала, очень огорчался, когда они выходили неудачны. Однако мелкие неприятности, неизбежно связанные с повседневной редакционной работой (да еще в эмиграции), переносил с философским юмором. Он никогда не раздражался, и я просто не могу себе его представить „ругающим“ или „проклинающим“ работу, которой он отдавал все свои силы».

Нина Берберова: «Мы встретились с ним, когда ему уже было за сорок, и мне, при моей тогдашней молодости, он казался пожилым человеком – с лучистыми, светлыми глазами, седеющими, полудлинными волосами и правильным, несколько мягким лицом. Речь его была тиха и медлительна, облик задумчив. Теперь, спустя долгие годы, он живет в моей памяти либо с открытой книгой в руке, либо склоненный над рукописями, либо с именем Новалиса, Бодлера, Блока на устах. Он говорил немного, любил хорошо слушать и жил в области им любимой и единственно для него реальной – области поэзии, музыки и живописи… Когда я впервые увидела его, я знала, что он поэт, пишущий лирические стихи и поэму о декабристах, о которых он „всё знает“, что только можно знать… он выпустил пять сборников стихов (шестой должен был выйти, но вой­на помешала этому)… Несмотря на то, что он не стал большим поэтом, можно встретить в eгo стихах строфы большой ясности, простоты, прелести, а общий строй этой поэзии (как и строй души самого Михаила Осиповича) связан более с духом начала XIX в., чем с началом „смутного“ века ХХ-го…»

 

Геннадий ЕВГРАФОВ