«Мы развлекались как могли»

С пятого класса я почувствовал себя пригодным к чему-то гуманитарному. Поэтому я начисто забросил математику, физику и всякую там химию и всерьез занимался только литературой и историей.

Литературе нас учил Владимир Валерьянович. Он был странный человек. Когда в сочинении я по всем правилам написал, что «безродный космополит Сартр, поджигатель новой войны, должен сесть на скамью подсудимых», он, тяжело вздыхая, сказал: «Шифрин, я понимаю, что эту фразу ты списал из вчерашней газеты. Это хорошо, что ты умеешь пользоваться материалами… Но где твое мышление? Зачем ты пишешь о вещах, о которых не имеешь ни малейшего представления?» Он поставил мне пятерку.

Однажды он притащил на урок книжку Зощенко и прочел нам несколько рассказов. Мы катались под партами от хохота, а Валерьяныч стал совсем серьезным и дал нам задание написать сочинение об особенностях языка Зощенко.

Когда на уроке по военному делу я стал читать под партой другие рассказы Зощенко, то военрук, незаметно подкравшись, вырвал у меня из рук книжку:

– Ты что читаешь на уроке, Шифрин?

– Книжку.

Военрук посмотрел на переплет, побледнел и зловеще сказал:

– Так… Вот ты кого читаешь? Ты что не знаешь постановления об этом хулигане и враге?

– Врагов надо изучать, – глядя ему в глаза, сказал я.

– Ты что?.. Ты что говоришь? – испугался он.

– Это не я говорю, это Ленин сказал.

В классе с интересом смотрели на наш поединок.

– Понятно, – сказал военрук. – Подождите меня здесь.

Он побежал в учительскую.

Наш директор, Алексей Васильевич, сказал мне на перемене:

– Ты чего добиваешься? Ты зачем срываешь уроки нашему военруку? Смотри у меня, доиграешься…

Я не стал спорить, потому что видел, что он ругает меня понарошке… (Примечание автора. Мне думается, что Толя Шифрин искажает факты. Подумайте, какой учитель в те годы мог принести на урок книжку Зощенко, да еще читать ее ученикам? После такого урока учитель должен быть немедленно уволен из школы за чтение запрещенной литературы! Впрочем, Бог его знает, может быть, и был такой учитель…)

В учебниках литературы Достоевский идет мелким шрифтом, и мы обрадовались, что можно не читать и не учить, а Валерьяныч посвятил этому Достоевскому два урока, а потом сказал:

– Телята, без Толстого, Достоевского, Платонова и Бабеля нельзя говорить серьезно о русской литературе.

Ну, я понимаю: Толстой – зеркало русской революции, но остальных трех у нас никто и не читал… (Примечание автора. Ну, это уж совсем недопустимо! Смешно думать, что учитель литературы посмел упомянуть на уроке имя Бабеля, арестованного и убитого как врага народа! Толя Шифрин и здесь, по-моему, ошибается…)

Мы все в десятом классе страшно изменились, стали какие-то грубые. Я говорил на собрании, что надо опять объединить школы – мужские и женские, потому что женщины в классе могли бы нас облагородить, но завуч сказал, чтобы я не валял дурака, потому что не мне обсуждать постановления правительства и без меня есть кому думать о таких вещах!

– Если что-нибудь будет решено, нас известят, – сказал завуч.

Тоска в школе последний год была смертная, и мы развлекались как могли.

<…>

Мы, конечно, пошли в физкультурный зал на втором этаже покидать мячик. Дверь была закрыта, и нам пришлось лезть через дырку (зал со стороны окон и стеклянной двери был обшит фанерой, чтобы не разбили стекла, и лишь на высоте двух метров фанера отстала и была довольно большая дыра, такая, что мы могли пролезть в зал). И если бы пролезли, то из коридора никто не мог видеть, кто же в зале. Нас это вполне устраивало. И когда Рафка и Ленька залезли в зал, а я уже проник в дыру так, что голова и грудь были в зале, а ноги – в коридоре, кто-то схватил меня за ногу. Я рванулся и кого-то ударил. И вдруг с ужасом услышал голос Алексея Васильевича, нашего директора:

– Ах, ты еще и драться?

Я скатился в зал и сказал:

– Ребята, я ногой стукнул Алешку. Если он нас застанет, то наверняка выгонит вон из школы.

И пока директор с нянечкой искали ключ, чтобы открыть зал, мы через окно по водосточной трубе спустились на школьный двор и побежали в класс через черный ход.

На перемене Алексей Васильевич обходил десятые классы и смотрел всем на ноги. Я ужасно боялся, так как был в сапогах (папины, военные). Он мне сказал:

– Зайди в мой кабинет.

Я зашел. Там было еще шесть человек. И все в сапогах. (После войны многие ребята еще носили отцовские сапоги.)

Вошел Алешка и сказал:

– Какой-то негодяй ударил меня сейчас сапогом. Кто из вас это сделал?

Мы все сказали:

– Ах-ах! Как все это могло быть? Какое безобразие!

Алешка сказал:

– Перестаньте трепаться. Если вы признаетесь, то виноватого я исключу из школы, если нет – всех вас исключу. И не посмотрю, что вы десятиклассники. Позор какой, бить директора!

Мы сказали:

– Мы были на уроках.

Алешка сказал:

– По тому нахальству, с которым вы отказываетесь, я могу судить, что вы люди, совершенно потерявшие совесть школьника. Но я подозреваю, что это сделал Шифрин. Шифрин, я верно говорю?

Я сказал:

– Что вы, Алексей Васильевич. Что я, идиот, бить директора сапогом?

Алешка сказал:

– Вы слышите, как он отвечает? Его надо беспощадно выгнать вон из школы.

Тогда остальные ребята стали канючить:

– Простите его, Алексей Васильевич! Он больше не будет! Простите его, пожалуйста…

И я тоже канючил, и мы пели, как гнусавые нищие на паперти.

Алешка сказал:

– Ладно, но четверку в четверти за поведение я ему всё равно влеплю.

И влепил.

Но это всё ерунда, потому что я всё-таки подтянулся по учебе и хотел получить медаль. Задача была такая: получить четверки по алгебре, геометрии и тригонометрии и пятерки по всем другим предметам. И у меня бы всё это получилось, если бы я не был таким ослом. Тут я должен рассказать про нашего физика. Он неплохой мужик, но жутко нудный. Говорит он всегда монотонно и равнодушно. И его почему-то прозвали китайцем. Когда была консультация по физике перед экзаменом и он пришел в класс, я встал и сказал:

– Сергей Вадимыч, к нам сегодня нельзя.

– Почему? – спросил он монотонно и равнодушно.

– У нас сегодня облава на китайцев, – участливо сказал я.

– Хорошо, – сказал он, – я уйду, но пятерки по физике вам, Шифрин, не видать.

И ушел. Никто даже не засмеялся, а Вовка Мулин сказал мне:

– Ну и дурак.

У меня получилась лишняя четверка. И медаль мне не дали.

<…>

Я приступил к работе.

Типография у нас большая, новая, мы печатаем книги и брошюры для детей. Когда я в первый раз пришел к директору (его зовут Лев Яковлевич), он показался мне тихим маленьким невзрачным человеком. Он сильно картавит и никогда не смотрит на собеседника.

Я сказал:

– Здравствуйте, меня распределили к вам на работу.

Он сказал:

– Я слышал. Садись, мальчик, мы тебе сейчас придумаем должность.

Он нажал кнопку, вошла секретарша Галя.

– Позовите ко мне этих… Ну, вы знаете кого.

Пришли итээровцы – мои будущие начальники и товарищи.

Лев Яковлевич показал на меня пальцем и сказал им:

– Этого мальчика распределили к нам после института. Он дипломированный инженер. Куда мы его поставим?

Главный инженер сказала:

– Пусть идет диспетчером в отделочные цеха.

И я стал диспетчером.

Утром я прихожу на работу. Это делается так. Я просыпаюсь под будильник. Это отвратительно, потому что самое сладкое – поспать после будильника. Я вскакиваю и несусь на кухню. Яичница. Это доступнее всего. Яичница с колбасой. Краковской. Я, стоя, со сковородки, сжираю яичницу и бегу на автобус.

Работа начинается ровно в восемь. Если я прихожу в три минуты девятого, табельщик пишет донос и меня казнят как прогульщика и лодыря. Задача – уложиться к восьми. Высунув язык, я мчусь по улице, чтобы до восьми отбить свой номер в проходной. Я влетаю во двор типографии – и всё! Спокойно, засыпая на ходу, я медленно бреду в контору, сажусь за свой стол и сплю. Эти дремотные минутки прекрасны – я грежу, я вижу какой-то чудный недосмотренный сон. Это время мое. Потом я сбрасываю оцепенение и вспоминаю, что я – диспетчер. Я должен обойти цеха, посмотреть, что идет сегодня на машинах, собрать наряды мастеров с выработкой за вчерашний день, подсчитать план, составить сводку и дать задание цехам на сегодня и завтра.

Конечно же, я не могу сразу охватить всё производство. Я всегда что-нибудь забывал. Поэтому на ежедневной летучке у директора я выглядел смешно и глупо. Директор относился ко мне снисходительно, но всегда издевался надо мной. «Встань, – говорил он мне на совещании. – Скажи, что мы шьем на „Кристензенах“?» А я не помнил, потому что не успевал обойти цеха. «На „Кристензенах“ сейчас идет это… Ну, как его… Это…» – мямлил я. «Смотрите на него, – говорил директор, – смотрите на этого дипломированного болвана, он не знает, что идет на „Кристензенах“. А что ты вообще знаешь?» И я не мог ничего возразить, потому что он был прав. Нас учили в институте чему угодно, только не работе на предприятии. Я молчал, виновато поглядывая на сочувствующих коллег, и тихо улыбался.

После работы я шел домой, думая о том, что я, наверное, бездарен, как пень. Что же делать, кто-то должен быть бездарен…

 

Илья СУСЛОВ (1975)