Жучка приняла гиюр

Как и тысячи других репатриантов, мы покидали родные березки через Шереметьево – в простонародье, если кто помнит, «Шире, мать его».

И, как полагается, несли на себе не только груз судьбы, но и весь гардероб за последнее десятилетие жизни. У нас были чемоданы и баулы, но еще на нас были надеты двойные, а то и тройные комплекты одежды – боялись перевеса ручной клади, за который нужно было платить валютой.

Я, например, кроме футболки и рубашки был упакован в куртку, а поверх оной – в дубленку. Дубленка, к слову, в Израиле так ни разу и не пригодилась. Разве что если бы я хотел устроить в ней тепличку для кактусов.

В очереди на посадку за нами пристроился рейс на Дамаск. За мной стоял арабский студент, видимо, обучавшийся в Советском Союзе. Этакий денди ближневосточного разлива: верблюжье пальто цвета недозрелого апельсина, мохеровый белоснежный шарф до пола. Оглядев с подозрением наш семитский табор, он спросил меня:

– А куда этот рейс, брат?

– На Тель-Авив, брат, на Тель-Авив! – сказал я, а затем добавил, лукаво усмехнувшись: – До новых встреч, брат!

Мысленно в этот момент я давил его своим танком с «Магендавидом» на бронированной башне, а на заднем плане оркестр ЦАХАЛа исполнял бодрый боевой марш в стиле «Хава нагила»…

В самом самолете, крайне плотно утрамбованном репатриантами и портяночным духом покидаемой отчизны, прямо за нами разместилась пара среднего возраста. Глава семейства, импозантный мужчина в галстуке ответственного советского партработника, почему-то решил, что я, как минимум, являюсь чем-то средним между горсправкой и библейским пророком.

– Молодой человек, скажите честно, а правда, что в Израиле всех без исключения новоприбывших заставляют обрезаться? – с плохо скрытым ужасом спрашивал он меня.

– Правда, но только женщин, – серьезно, с каменным лицом, ответил я, подразумевая юмор и ничего более…

Мужчина с явным сожалением посмотрел на объемистый живот своей супруги.

– Молодой человек, а как вы считаете, учитывается ли стаж членства в КПСС при распределении средств в корзине абсорбции? – продолжал нудить он.

– Просто стаж членства, без партии, но только при одобрении Центрального раббанута! – продолжил я свой стеб, выдержав театральную паузу, считая себя чрезвычайно веселым и находчивым.

Мужчина озадаченно теребил одинокий, но длинный кустик на своей лысине, видимо прикидывая дебет и кредит…

Жена, извлекая судок с котлетами с видом женщины, познавшей всю подлость человеческой природы, процедила:

– Что я тебе говорила, Левик? Нельзя быть таким честным – это вредно. Всё сдал, всё подписал, всё зарегистрировал. Теперь, считай, мы вне кашрута. В раббанут нас не возьмут… Ни с членством, ни с партбилетом.

Прилетели. Я выхожу из самолета и первое, что думаю, – это розыгрыш. Ну не может быть, чтобы Израиль выглядел как караван-сарай где-то в Самарканде в час-пик после стихийного бедствия. Вокруг бурлит, кричит, давит и размахивает руками какой-то экспрессивный бедлам – смесь восточного базара, футбольной трибуны и детского утренника в аду.

Галдящая и горланящая толпа вокруг меньше всего напоминала милых местечковых евреев, которые, согласно книгам Шолом-Алейхема, должны тихо обсуждать Талмуд и застенчиво попивать чай с гефилте фиш вприкуску.

Местами казалось, что вот-вот начнется массовый мордобой, но… ничего подобного.

Вышедшие из самолета репатрианты, слегка очумевшие от первого свидания с незнакомой родиной, с недоумением взирали на эту ближневосточную экспрессию.

Шок номер 1 – эти собравшиеся вокруг грузины, африканцы, узбеки и арабы были мало похожи на евреев.

Шок номер 2 – морды никто бить не собирался, люди просто общались. Но громко. Очень-очень громко.

Местное еврейство, привезшее советское еврейство на деньги мирового еврейства, встречало нас в лице молодых сисястых девушек с комсомольским задором в глазах и пластиковыми израильскими флажками в руках, пылко и азартно исполнявших «Хава нагила». Видимо для того, чтобы воскресить наш энтузиазм, благополучно почивший на подлете к Тель-Авиву. Их широкие радушные улыбки, казалось, говорили: «Идите в жопу, дорогие братья и сестры!»

Шофер такси, которому я на своем корявом английском выпускника советского медвуза предложил закурить бережно вывезенный из Империи «Космос», выхватил пачку у меня из рук, брезгливо наморщил мясистый нос, обнюхивая сигареты чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, и затем, прямой наводкой… снайперски отправил их в урну.

– Брат, – сказал он на русском, с тяжелым грузинским акцентом, – мы, конечно, слышали и читали в прессе, как мучаются евреи в Советском Союзе, но чтобы настолько… Брат, кури теперь только такие карошие сигареты!

И протянул мне пачку Marlboro. Кстати, стоит отметить, что это была первая и последняя халява, обломившаяся мне в Израиле. Ну, если не считать бесплатный старый добрый культурный шок.

Радушный таксист вез нас ночью через всю страну в далекий северный город Цфат. О городе мы знали не много, единственным примечательным фактом для нас являлось наличие там родственников, согласившихся нас приютить на несколько дней.

Стояла тьма. Не просто темно, а тьма египетская – та самая, что в Библии. Настолько густая, что можно было пальцем ковырнуть и мазать на хлеб.

«Куда ты, на хер, нас привез?!» – шепчет мне жена, любуясь окружающим пейзажем постапокалипсиса. Дочка посапывает у нее на коленях, совершенно не осознавая, как резко изменилась ее биография.

Грузин, посматривая в зеркало заднего вида, одобрительно усмехался.…

И вот мы в Цфате. Нас встречает воющий ветер, одиночные фонари и голоса бездомных собак, которые явно не рады нашему приезду. По атмосфере – не город, а заброшенное поселение гномов-каббалистов. Света в окнах нет. Людей нет. Даже тараканы, кажется, эмигрировали в неизвестном направлении.

Номера домов – это вообще отдельный квест. Дом номер 19 может находиться в одном районе, а номер 20 – в другой временной реальности. Это Израиль, детка. Тут даже почтальоны бросают работу на третий день от безысходности.

При входе в квартиру обнаруживается белая болонка с пестрой кипой на голове.

– Жучка приняла гиюр! – гордо сообщает хозяин…

И вот тогда я понял: да, мы дома. Только теперь всё по-настоящему будет по-другому.

В хорошем смысле…

Наверное…

 

Вадим КАПЕЛЯН