Темная Русь

Темная Русь… Какая обширная, печальная, какая горькая тема. Но я не хочу, чтоб в моих чернилах была хоть капля желчи и не желаю вас обидеть, сказавши:

– Петербург и Россия далеки друг от друга.

Я скажу:

– Петербург и остальная Россия так далеки друг от друга, словно они стоят по сторонам какого-то огромного-огромного оврага.

Те люди, которые стоят там, по ту сторону этого. оврага, кажутся вам такими маленькими, такими ничтожными.

Но ведь от них до вас расстояние такое же, как и от вас до них, закон перспективы одинаков и для них и для вас, и вы им кажетесь тоже не такими, каковы вы на самом деле.

<…>

На Сахалине, в тюрьме при селении Михайловском для богадельщиков и подследственных, я познакомился с Сайфуттином.

Казанский татарин, фанатик-мусульманин. Он принадлежит к секте, которая называется «Вайсовым полком», и числится «полковником» этого полка.

Маленький, тщедушный, с ясным взглядом добрых коричневых глаз, – в нем никто не признал бы знаменитого фанатика.

Он добродушен, мягок, уступчив, сговорчив во всем, что не касается его убеждений.

В отделение для ни к чему неспособных каторжан-богадельщиков он попал, пройдя через длинный ряд мытарств. Он посидел в кандальных тюрьмах, был в больнице для умалишенных, подвергался всевозможным наказаниям.

Лишь только его привезли на Сахалин, – с первого же шага он начал оказывать неповиновение: ни за что не хотел снимать шапку ни пред каким начальством.

Его заковывали в кандалы, его неделями держали в темном карцере на хлебе и на воде.

– Снимай шапку!

Ни за что!

– Не могу!

– Полоумный он, что ли!

Сайфуттина отдали на испытание в психиатрическое отделение. Там подержали его и выпустили:

– Совершенно здоров!

Опять началась борьба с «неповиновением». Кончилось тем, что Сайфуттина в карцере вынули полуживым из петли.

В лазарете с ним разговорился заинтересовавшийся им доктор, – и тут в двух словах выяснилась вся причина «упорного неповиновения» Сайфуттина.

Он «не мог», не может снимать шапки ни пред каким начальством, потому что, по ученью его секты, обнажать голову можно только перед царем.

И Сайфуттин готов был лучше поплатиться жизнью, чем воздать кому-нибудь царскую почесть.

Пусть ему прикажут броситься в огонь, – он бросится, не задумываясь. Жизнь он, несомненно, отдаст без раздумья.

И только вера в Аллаха для него выше.

Сайфуттин – участник «колокольного бунта», бывшего в Казанской губернии.

В татарских деревнях поставили столбы и повесили колокола, чтобы бить в набат на случай пожара.

Среди темной татарской орды пошли слухи:

– Нехорошо. Хотят крестить всех татар.

– Вон уж и колоколов из Питера понаслали!

Начались волнения, сопротивления властям – и Сайфуттин попал на Сахалин, как один из главных виновников и зачинщиков бунта.

– Да ведь тебе никто и здесь не велит менять твою веру, Сайфуттин!

– Нэт. Ныкто.

– Ну, и там никто не велел!

– Хотэлы вэлэть. Питер колокола прислал.

Знакомясь в Полтаве с делом об убийстве Комарова, я выслушивал от свидетелей, простых людей, очень подробные, очень обстоятельные, очень точные объяснения, где, когда они встретили Скитских в роковой день.

– Что ж вы не рассказывали всего этого так подробно на суде?

Люди только пожимают плечами:

– Разве можно?! Из Питера приказ пришел, чтобы в пользу Скитских больше трех минут никто говорить не смел!

– Да вы-то этот приказ видели?

– Мы – люди маленькие, нам приказов показывать не станут. А только это уж так! Вся Полтава знает. У кого хотите спросите.

В Аккермане я обращался к людям, потерявшим при взрыве казенного винного склада способность к труду:

– Да вы ходатайствовали хоть о пособии?

Машут рукой:

– Куда там!

– Да почему же?

– Говорят, из Питера запрещено это дело поднимать!

Откуда же берется это представление о Петербурге?

Петербург непосредственно сталкивается с остальной Россией очень редко, и при каждом таком столкновении пропасть, разделяющая их друг от друга, становится всё шире и шире.

То, что я хочу рассказать вам, случилось «не в России», а на далекой окраине, на том же Сахалине, но оно так типично, что заслуживает быть рассказанным.

На посту Корсаковском, на юге Сахалина, проживает ссыльная семья Жакомини. Они были сосланы давно из Николаева за убийство, отбыли наказание, состоят теперь крестьянами и ведут торговлю.

Один из сыновей Жакомини женился на «свободной девушке», т. е. на дочери ссыльнокаторжных. Жена его отравила, и сделала это так открыто, что весь Корсаковск об этом знает.

Три года тому назад на Сахалине еще не было специальных следователей. Следствия поручались кому-нибудь из чиновников, и те чинили допросы через писарей ссыльнокаторжных, практически опытных в уголовных делах. Дело «молодой Жакоминихи» попало к уволенному теперь чиновнику С. Ему приглянулась молодая, смазливая «Жакоминиха» – и в результате дело ее не двигалось ни на шаг.

Напрасно старики Жакомини обращались к г. С. с просьбами ускорить дело об отравлении их сына. Ответ был каждый раз:

– Молчать. Самих еще засажу!

Глупая бабенка «Жакоминиха» ходила на свободе, рядилась и бахвалилась:

– Ничего-то мне старики Жакомини сделать не могут! За мной сам С. каждый день, почитай, посылает! Что ему скажу, то и будет!

Каторга, поселенье, – всё было возмущено.

На каторге, на поселенье вырабатывается какое-то «помешательство на справедливости». Это так естественно. Когда у людей остается очень мало прав, – они начинают дорожить еще больше этими крошечными остатками. И малейшая несправедливость чувствуется с особою болью. Каторга состоит из людей, которые сами пришли сюда за убийства, и они хотят, чтобы то, что им вменено в вину, вменялось в вину одинаково всем, без исключения. Они сами «жертвы справедливости», и требуют, чтоб справедливость одинакова была для всех.

– За что же нас-то посылали, если она сделала то же, что и мы, и ей ничего.

Я был тогда в Корсаковске. Ждали приезда одного лица, и весь Корсаковск знал, что старики Жакомини подают жалобу на лицеприятие чиновника С.

Это лицо, которое должно было приехать, ждали, как Бога. И во всем Корсаковске не было других разговоров.

В воздухе чуялось:

Вот приедет барин,

Барин нас рассудит…

Он приехал.

Когда старик Жакомини, в присутствии г. С., подал приехавшему жалобу, – приехавший, даже не прочитав жалобы, крикнул:

– Что? Жалоба на начальство? В ноги!

Жакомини стоял, как пораженный громом.

– В ноги г-ну С.! На колени! Проси, чтоб он тебя простил, что ты на него жалуешься!

Старик Жакомини встал перед г-ном С. на колени, поклонился ему в ноги и сказал:

– Простите!

Толпа молча смотрела.

Что чувствовал каждый, – судите сами.

Это происходило на далекой окраине, «не в России».

Но если бы знали все, от небольших чиновников, посылаемых для ревизии, до крупных чинов, с каким нетерпением ждут всегда там, в этой бедной, в этой темной провинции приезда каждого человека «из Петербурга»!

Сколько надежд возлагается на каждый такой приезд! Как волнуются, ожидая этого приезда. Как ждут облегчения своих бед, своих нужд, разрешения своих жалоб.

Сколько света ждут!

Она темна, она невежественна, – эта обширная, эта беспредельная неграмотная «провинция».

Там и до сих пор пишут еще жалобы:

– «Его высокоблагородной светлости господину финансову»…

Действительно, черт знает, что такое! И титула такого нет!

Эти неграмотные люди всё еще, – остаток старых времен! – всё еще уверены, что «бумаги» надо писать «поцветистее» да «позаковыристей».

Трудно бывает добиться толку от этих цветистых бумаг, уснащенных еще по-старинному:

– «Посему»… «поелику»… «так как на точном основании»… «имею честь всепокорнейше обратиться с ходатайством о неостановлении»…

Трудно бывает найти сущность под этими грудами цветов старинного канцелярского красноречия.

Но под этими неграмотными, выражениями несуществующими титулами, отжившими свой век канцелярскими фразами таятся живые человеческие страдания, живые человеческие надежды.

Много правды и много исканий правды под этими грудами исписанной «многословием» бумаги.

Не отталкивайте же от себя этих груд!

Немножко снисходительности, немножко терпения, немножко доброты, внимания к этим жалобам, бедам и нуждам провинции.

Ведь вас так ждали!

Прислушайтесь к тому, что говорит вам не совсем складно, часто запутанно и туманно, этот неграмотный человек. И ясным умом и добрым сердцем отгадайте его нужды, его горе.

Немножко доброты, немножко внимания к тем жалобам и просьбам, которыми «осаждают» в провинции. И на первое время и этого будет довольно.

И с каждым разом будет всё слабее и слабее эта туманная туча, поднимающаяся из пропасти, отделяющей Петербург от остальной России.

Эта туча, мешающая вам видеть их, а им видеть вас такими, каковы вы есть.

 

Влас ДОРОШЕВИЧ (1905)