Вторая сказка о пароходе

Сказку о пароходе, который плыл семьдесят лет не туда, вы уже слышали. Теперь он плывет туда, это вы уже тоже знаете. Знаете и про нового капитана. А как он взялся за дело, этого вы не знаете, а чтобы вы узнали, пришлось написать мне вторую сказку о пароходе. А дело было так. Как сменил новый капитан предыдущего, сразу вызвал к себе в каюту всех членов высшего корабельного совета, в который входят первый помощник по политчасти – перпом, старший помощник – старпом, старший механик – стармех, штурман, лоцман, боцман, главный кок и помощник капитана по корабельной безопасности – помкорбез.

Ну, пришли они, расселись на мягких диванах, капитан говорит: «Докладывайте».

Первым стал докладывать первый помощник.

– По моей политической части, – говорит, – всё у нас хорошо, экипаж и пассажиры прилежно изучают историю движения нашего парохода, ведут конспекты, подтягивают отстающих, проявляют высокую сознательность и беззаветную преданность. Это всё, так сказать, в общих чертах.

– А если не в общих чертах? – спрашивает капитан.

– Если не в общих, то надо признать, что имеются отдельные недостатки. Изучая историю, команда и пассажиры бурчат, что пароход идет не туда, что все продукты достаются высшему корсовету. Есть тенденция к ношению широких штанов и длинных причесок, к западным танцам и музыке рок, распространяются политически вредные анекдоты и имеются намерения к бегству. Некоторые прямо так и говорят: как только дойдем до ближайшего порта, так мы тю-тю.

– Ха-ха, тю-тю, – сказал штурман, – до ближайшего порта дойдем нескоро.

– А некоторые, – возразил перпом, – никакого порта не дожидаясь, крадут шлюпки или даже кидаются с борта без ничего.

– Ну, а ты что скажешь? – спросил капитан и обратил свое внимание на помкорбеза, который сидел и подробно записывал, кто чего говорит и кто чего думает.

– А скажу так, – сообщил комкорбез, – что в целом доклад перпома следует одобрить как откровенный и деловой, но надо заметить также и то, что нездоровые настроения среди членов команды и пассажиров имеют свою положительную сторону, поскольку способствуют эффективной работе корбезопасности.

– А у тебя что? – капитан повернулся к старпому.

– У меня полный порядок.

– А конкретно?

– А конкретно – борта нашего судна проржавели, в определенных местах имеются течи, и вода поступает внутрь корабля.

– Но с этим, – сказал капитан, – я полагаю, ведется борьба и вода откачивается.

– Борьба ведется, – согласился старпом, – но вода не откачивается, поскольку имевшаяся на борту корабельная помпа переделана в аппарат для самогоноварения, а брезентовые шланги порезаны на рукавицы. С течью боремся посредством затыкания.

– Что используете в качестве затыкательного материала?

– В качестве затыкательного материала используем живую силу, то есть нашу прекрасную молодежь.

– Ну и как?

– В прошлом наша прекрасная молодежь представляла собой прекрасный затыкательный материал и с большим энтузиазмом затыкала собою все дырки. Теперь же, когда ее посылают затыкать, она ответно посылает…

– Понятно, – прервал капитан, – а что у нас в машинном отделении происходит?

– В машинном отделении всё хорошо, – доложил стармех. – Угля нет, котлы топим книжками предыдущего комсостава. Три машины из четырех не работают, зато являются бесценным источником запасных частей для четвертой машины, если их, конечно, по дороге не разворуют.

– Ну, чтоб не разворовали, надо поставить охрану, – заметил перпом.

– Ни в коем случае, – возразил штурман. – Если поставить охрану, то она тоже начнет воровать, потому что и охранникам жить как-то нужно.

– Ну, а по твоем части что у нас? – обратился капитан к штурману.

– По моей части полный порядок, – доложил штурман. – Корабль идет точно выверенным правильным курсом в неправильном направлении.

– А правильным курсом в правильном направлении можно идти?

– Никак нет, поскольку все карты предыдущим руководством были утоплены, компас разбит, секстант продан и пропит.

– Предыдущим руководством? – спросил капитан.

Штурман вопроса не расслышал, а помкорбез сделал какую-то пометку в блокноте.

Спросили, как дела у лоцмана, выяснилось, что хорошо.

– Когда начнем тонуть, глубины хватит, – пообещал он.

У боцмана тоже всё шло неплохо: палубы и всякие железки на корабле, ботинки и пуговицы у матросов надраены, люки, наоборот, задраены, но дисциплина хромает, потому что у команды уже нет никакого страха.

По этому поводу был спрошен опять помкорбез, который некоторые упущения по части страха свалил на перпома.

– Сам по себе страх без политико-воспитательной работы нужного эффекта не дает, хотя мы со своей стороны делаем всё, что можно. За последний отчетный период нами разоблачены и изолированы в трюме четыре машиниста, один буфетчик, два вахтенных матроса и один пассажир.

– А за что пассажир?

– За то, что пел враждебные песни. Раньше мы какие песни пели? Раньше мы пели песни оптимистические. «Идем мы правильным путем и нет пути исконнее…» Такие песни мы пели. А тут я иду мимо и слышу, этот поет что-то ужасное. Вот тут все свои, и я позволю себе исполнить… Вот что он пел: «Здравствуй, Ваня, здравствуй, Маня, / Я – казанский сирота. / Ни папани, ни мамани / Не имею ни черта».

– А ничего! – сказал капитан. – Неплохо.

Лоцман хотел даже списать слова, но помкорбез не посоветовал.

– Это начало еще можно терпеть, – сказал он, – оно просто незрелое и ни к чему не зовет. Но дальше-то совсем плохо.

– А что плохо? – спросил с интересом лоцман, надеясь, если не записать, то хотя бы запомнить.

– А вот что плохо, – ответил помкорбез и пропел: «Заблудившись в океане, / Ох, до суши не дойдешь. / Нет папани, нет мамани, / И меня не станет тож».

– Да, – вздохнул перпом, – типичный пример упаднических настроений. С такими настроениями далеко не уплывешь.

– Ну что ж, товарищи, – вмешался опять капитан. – Дело ясное. Значит, дела у нас обстоят таким образом. С курса мы сбились и куда идем, неизвестно. Корпус проржавел, дает течи, затыкать их нечем и некем, поскольку народ разуверился и ничего собой затыкать больше не хочет. Три машины из четырех не работают, а четвертую, кроме капитанских книжек, топить нечем. Ну, допустим, пустить на топку всякие лишние мачты, палубные доски и пароходную мебель, но этого топлива может хватить, только если мы будем идти исключительно правильным курсом и в правильном направлении, которого мы не знаем. Если мы будем идти неправильным путем и в неправильном направлении, то в конце концов всякое топливо кончится, течи будет всё больше и больше, и мы непременно потопнем.

– Как пить дать потопнем, – подтвердил лоцман.

– Кстати, насчет питья, – сказал капитан и посмотрел на боцмана.

– Без питья-то жить можно, – заметил боцман. – А вот без питания труднее.

– Кстати, что насчет питания? – капитан повернулся к главкоку.

Главкок поднялся, стянул с головы колпак и доложил, что хотя перебои с питанием действительно имеют место, для высшего корсостава продуктов на определенный неопределенный период пока хватит.

– Ну, а остальные пусть питаются, как хотят, – беспечно заметил штурман.

– Это будет большая политическая ошибка, – решительно возразил перпом. – Если мы не будем кормить команду, она перемрет, а сами мы корабль до места не доведем и потопнем. Если мы не будем кормить пассажиров, они взбунтуются и выкинут нас за борт акулам. – Есть, есть идея! – закричал лоцман.

Все повернулись к нему.

– Идея такая, – сказал лоцман. – Мы снимаем ночью все шлюпки, грузим на них остатки продовольствия и пресной воды, садимся сами и…

– И-и! – передразнил помкорбез. – Шлюпок-то давно нету. Украдены.

– Как? Все украдены или частично? – спросил капитан.

– Крались частично, а украдены все, – смущенно признал помкорбез.

– Ничего себе! – Капитан даже присвистнул. – А куда же смотрели твои молодцы?

– А мои молодцы как раз первые и смотрели, как бы эти шлюпки украсть и удрать, – пролепетал помкорбез и смутился совсем.

– Ну и хорошо, – сказал капитан. – Так даже лучше. Шлюпок нет, бежать не на чем, значит, будем вести наш пароход дальше. Во избежание дальнейшего недовольства команды и пассажиров часть продуктов из нашего камбуза надо передать им.

– Категорически возражаю! – вскочил замполит. И, заикаясь от волнения, объяснил, что он лично согласен на любые изменения курса и на любые лишения, но ухудшение питания высшего корсостава будет идеологической, политической, тактической и стратегической ошибкой. – Мы с вами, – продолжил он, – хорошо знаем, что бытие определяет сознание. Если мы поделимся продуктами с другими и тем самым ухудшим наше бытие, то тогда и наше сознание тоже ухудшится. А с плохим сознанием мы не сможем вести наш корабль правильным курсом и в правильном направлении.

– Это верно, – вздохнул лоцман.

– Но народ-то чем-то кормить все же надо, – возразил боцман.

– А вот раз наш боцман такой сознательный, – сказал помкорбез, – давайте его отстраним от нашего камбуза, а его спецпаек распределим поровну между командой и пассажирами. Таким образом народ успокоим и проведем идеологический эксперимент: посмотрим, как будет ухудшаться сознание боцмана.

Боцман, понятно, пожалел, что оказался таким правдолюбцем, но возражать было уже бесполезно, потому что его из каюты вывели. И стали вырабатывать окончательное решение. Споров было много. Один говорит, надо идти задом наперед, другой предлагает идти передом назад. Приняли компромиссное решение идти левым боком в правую сторону.

 

Владимир ВОЙНОВИЧ (1997)