«Я закрыл для себя страницу под названием „Россия“ и намерен идти вперед»

Анатолий Белый – один из самых узнаваемых артистов российского театра и кино, бывший ведущий актер МХТ им. Чехова, покинувший Россию после начала войны в Украине. Лауреат театральных премий, сыгравший десятки ролей в кино и на сцене, человек с четкой гражданской позицией, сегодня живет в Израиле и продолжает активную творческую деятельность. В 2023 г. Минюст РФ объявил его «иноагентом». В октябре актер представит зрителям шести городов Германии новый музыкально-поэтический спектакль «Часть жизни», соединяющий два вида искусства: музыку и поэзию.

 

– Анатолий, есть ли у вас воспоминания из детства или юности, связанные с поэзией? Кто привил вам эту любовь и как она повлияла на вашу дальнейшую жизнь и творчество?

– Я снова и снова говорю спасибо маме – именно она приучила нас с сестрой читать и любить стихи, открыла нам мир поэзии. Теперь трудно заставить ребенка выучить стихотворение, слишком много соблазнов кругом. В моем детстве их было меньше, и мы предпочитали общаться друг с другом, в отличие от современных подростков, увлеченных гаджетами. Я занимался спортом, свободного времени оставалось мало, но каждое воскресенье мы с сестрой должны были прочитать маме наизусть одно стихотворение. Она преподавала в школе немецкий язык и отличалась особой артистичностью. Образ мамы, читавшей стихи со школьной сцены, как бы летящей и устремленной вперед, сохранился в моем детском подсознании. Любовь к поэзии передалась мне на генном уровне. Спустя много лет, когда я учился в театральном институте, педагог по сценической речи сказала мне, что у артистов бывают разные, сложные времена, и умение читать стихи может очень пригодиться в профессиональной жизни. Считала, что я чувствую их поэтику, ритм, музыку, которая у каждого из авторов своя, а мастерство проявится со временем. Стихи приходили ко мне интуитивно, какие-то из них западали в душу, вспыхивала искра, а по коже пробегали мурашки. Мои московские друзья, увлеченные поэзией, входили в объединение «Железный век», проводили квартирники и приглашали меня. Юноша я был малообразованный, в Тольятти, где окончил школу, понятия культуры и поэзии фактически отсутствовали. Увлекался математикой и даже поступил в авиационный институт, но вдруг сменил направление всей жизни. В начале 1990-х гг. открылся некий шлюз, и запрещенные ранее поэты – Мандельштам, Пастернак, Бродский – оказались доступны, они стали моими учителями, прочертив дальнейший жизненный путь. Только потом я осознал, что все они евреи. Есенин, например, меня совсем не увлек, а вот этих поэтов я чувствую очень глубоко, они захватили меня и легли в основу проекта «Часть жизни».

– «Часть жизни» – спектакль очень личный, камерный, почти исповедальный. Как родилась идея соединить поэзию, музыку и ваш внутренний опыт в одну сценическую ткань? Что для вас стало самым важным в этом проекте?

– Название проекта – это отсылка к Бродскому, к циклу его стихотворений «Часть речи». С другой стороны, поэзия – действительно неотъемлемая часть моей жизни, моего восприятия мира. Тексты, музыка, внутренние переживания органично соединились в спектакль, в попытку искреннего разговора с самим собой и со зрителем. Спектакль наш джазовый, наполненный эмоциями, в нем есть и драматическая составляющая, и лирика, и юмор. Еще живя в России, в 2015 г. я записал на телеканале «Культура» программу стихов Мандельштама, Пастернака, Бродского. С тех пор она претерпела некоторые изменения: появился Маяковский, добавились современные поэты – Женя Беркович и Аля Хайтлина – мостик в ХХI в. Стихи – это музыка, которая записана не нотами, а буквами. Поэтому идея соединить стихи моих любимых поэтов с музыкой лежала на поверхности. С саксофонистом Арнольдом Гискиным мы познакомились еще в Москве, когда у меня дома проводили квартирники, чтобы помочь музыкантам, представителям свободных профессий в трудные ковидные времена. Собирались замечательные люди: поэтесса Вера Полозкова, виолончелист Боря Андрианов, арфист Саша Болдачёв… Саксофон Арнольда звучал необычно, словно голос, пытавшийся донести до слушателей нечто особенное. Моя супруга с присущей ей женской интуицией сказала, что нам нужно сотрудничать. С Арнольдом мы подружились и, оказавшись в Израиле, решили начать совместную работу над проектом «Часть жизни».

– В какой мере еврейская идентичность, еврейская тема и культурное наследие отражаются в поэтическом самосознании и творчестве Бродского, Мандельштама и Пастернака?

– Я не литературовед и могу основываться только на своих собственных ощущениях. Мне кажется, что еврейская тема не слишком широко присутствует в их поэзии. Они жили в ХХ в., и большая часть жизни этих поэтов прошла при советской власти, которая их и уничтожила. Мандельштама в прямом смысле, Пастернака опосредованно, его сердце не выдержало гонений, которым он подвергся. Бродского вынудили уехать из страны, и он умер еще совсем молодым. Конечно, их волновало всё происходящее в России, однако у них есть и стихи, связанные с еврейской самоидентификацией. У Бродского проскальзывает еще и связь с католицизмом, например цикл стихов, посвященных Рождеству, христианству, и один из них – «Колыбельная» – входит в нашу программу. Но есть у него и «Рождественский романс»:

Плывет во мгле замоскворецкой

пловец в несчастие случайный,

блуждает выговор еврейский

на желтой лестнице печальной…

Для меня они русскоязычные еврейские поэты, которым тема иудаизма не была особенно близка, а может быть, просто невозможна, учитывая время, в котором им довелось жить.

– Поскольку наш разговор непосредственно связан с поэзией, не могли бы вы прочесть несколько строк из спектакля «Часть жизни», которые вам наиболее близки?

– Трудно выбрать какое-то одно, но прочитаю, пожалуй, самое любимое, небольшой отрывок – «Письма римскому другу» Бродского. В мире, в котором мы сейчас живем, огромное количество потерь, в том числе и друзей; это стихотворение сокровенное и особенно дорого для меня. Оно как будто написано про нас сегодняшних.

Нынче ветрено

и волны с перехлестом.

Скоро осень, всё изменится в округе.

Смена красок этих трогательней,

Постум,

чем наряда перемена у подруги.

Дева тешит до известного предела –

дальше локтя не пойдешь

или колена.

Сколь же радостней

прекрасное вне тела:

ни объятья невозможны, ни измена!

***

Пусть и вправду,

Постум, курица не птица,

но с куриными мозгами

хватишь горя.

Если выпало в Империи родиться,

лучше жить

в глухой провинции у моря.

– Стихи Жени Беркович, Али Хайтлиной звучали и в вашем моноспектакле «Я здесь», где вы один на один со зрителем. Каково это – не иметь партнеров на сцене, опираться только на свои силы и текст? Насколько такой формат помогает вам установить более тесный контакт с аудиторией?

– Этот проект уже закрыт, он был создан в то время, когда надо было выплеснуть всё то горе и скорбь, которая накопилась в нас после нападения России на Украину. Мы вместе с режиссером спектакля Егором Трухиным, живущим сейчас в Америке, придумывали всю прозаическую основу, весь монолог моего героя, в который вставили стихи русскоязычных поэтов, написанные после 24 февраля 2022 г. C этим спектаклем мы объехали много городов и стран, он задуман в жанре трагической клоунады. Мой герой был смешон, нелеп, он спускался в зрительный зал, шутил, садился с кем-то рядом и разговаривал. Но в процессе спектакля оказывалось, что этот человек беглец, он потерял всё. Такой вот собирательный образ охваченного отчаяньем, бегущего не знающего куда человека. Формат моноспектакля был для меня непростой, я никогда такого не делал, но был глубоко погружен в тему трагедии людей, бежавших от войны. Держать одному внимание зала на 500–600 человек в течение полутора часов непросто, но когда установлен контакт со зрителями и зал, затаив дыхание, сопереживает увиденному, ты заряжаешься от них энергией, это дает силы и вдохновение. Когда выходишь на сцену один, перед тобой, актером, открывается твое пространство, твоя энергия и твое слово. Только ты решаешь, что донести до зала, какой смысл вложить, какую эмоцию пробудить. Но чтобы аудитория услышала тебя по-настоящему, мало просто говорить, ты должен своей энергией «накрыть» весь зал, и это требует отдачи всех сил без остатка. После каждого спектакля я был как выжитый лимон, но ощущал своего рода катарсис, который помог выразить все мои эмоции, выплакать всю мою боль.

– Спектакль «Как мы хоронили Иосифа Виссарионовича», в котором вы играете главную роль, говорит о прошлом, но звучит вполне современно. Почему, как вам кажется, история Сталина до сих пор так отзывается в нас? Какие чувства вы испытывали к главному герою: пытались ли его судить, а может быть, понять или оправдать?

– К сожалению, мы наблюдаем процесс «ускоренной обратной перемотки», так бы я его назвал. Россия в бешеном темпе и с большим удовольствием возвращается в почти сталинские времена. Времена террора и преследование инакомыслия, когда тоталитарная машина вытеснила из страны всё живое и свободное, что существовало прежде. Как оказалось, чекисты никуда не ушли, и это самое большое разочарование последнего времени. Все надежды, которые я слепо возлагал, надеялся, что в России что-то изменится, не оправдались. А ведь в нулевые годы, когда открылись границы, стали осуществляться международные проекты в области культуры, люди искусства выезжали за рубеж, приобретали опыт, проводились театральные и кинофестивали. Казалось, страна движется вперед. Но постепенно всё начало захлопываться, как двери, одна за другой, гайки закручиваться, а я продолжал верить в чудо. Но сейчас иллюзии исчезли окончательно, я не верю в прекрасную Россию будущего – словосочетание, которое употребляют либеральные круги. Они разобщены и вряд ли способны что-то изменить. Чекисты власть не отдадут, она будет принадлежать им еще долго, да и отдавать ее некому. Они выжгли всё вокруг, а пропаганда промыла мозги людям окончательно. Как это ни горько, я закрыл для себя страницу под названием «Россия» и намерен идти вперед. Пьесу «Как мы хоронили Иосифа Виссарионовича» драматург Артур Соломонов написал на основании своего опыта. В одном из театров, не буду называть фамилий, ему предложили написать правдивую, жесткую пьесу о Сталине. Потом стали убеждать сделать образ «вождя всех народов» помягче, показать, что всё было не столь однозначно. Соломонов отказался от дальнейшей работы над спектаклем. Мой персонаж, либеральный режиссер, напротив, становится конформистом, а потом тираном в своей маленькой империи под названием «театр». Я не оправдываю своего героя и не ищу в нем ничего хорошего, а показываю, что может стать с каждым из нас, если дорваться до власти и дать волю низменным инстинктам. Я не оправдываю и не жалею своего героя, в котором не осталось ничего человеческого.

– Многие ваши коллеги по-разному отреагировали на политические события. Вы приняли решение уехать из России. Такой шаг для человека состоявшегося и успешного требует немалого мужества. Считаете ли вы, что у артиста есть особая ответственность перед обществом?

– Я родился в Украине и к этой стране испытываю самые теплые чувства. Россия и Украина были для меня как одно целое, как сердце, пронизанное кровеносными сосудами. И когда случилась война, этот ужас, этот ад, была достигнута точка невозврата, я не мог больше оставаться в России. Для меня достаток, известность и популярность – не самое главное в жизни, они меркнут перед лицом разыгравшейся трагедии. Решение переехать в Израиль было понятным: здесь живут мои родители, родная сестра и другие родственники. Моя семья получила гражданство, что для нас немаловажно. Русскоязычные израильтяне сразу приняли меня, а спектакль «Я здесь» стал для них откровением. Что касается ответственности перед обществом, она должна быть у каждого гражданина, и я, находясь в России, где царит рабская ментальность, вероятно, мог сделать больше, чтобы страшная катастрофа не произошла. Но уже ничего не исправить, и это для меня большой урок на будущее.

– С МХТ вас связывает 20 лет жизни. Как вы сегодня вспоминаете эти годы? Какие спектакли или роли вы считаете для себя наиболее значимыми?

– За годы службы в МХТ я состоялся как актер и рос там в творческом плане. Огромную благодарность испытываю к Олегу Павловичу Табакову, который принял меня в театр, и его «правой руке» Ольге Семеновне Хенкиной, увидевшей меня в спектакле Кирилла Серебренникова. Мне повезло, я сыграл множество главных ролей, среди них не было проходных. Достаточно вспомнить Короля Лира, Шервинского в «Белой гвардии», Мастера в «Мастере и Маргарите», Хлудова в «Беге», спектакль-триллер Кирилла Серебренникова «Человек-подушка», который не сходил со сцены театра 15 лет, чеховскую «Дуэль»… Я не могу назвать самую любимую роль, все они часть моей жизни, вспоминаю о них с теплотой и любовью.

– «Король Лир» – безусловно, вершина актерского мастерства, а работать с Тадаши Судзуки – большая удача. Как ему удалось «разглядеть» в вас Лира? И почему эта роль стала для вас таким серьезным испытанием?

– Я сыграл Короля Лира, когда мне было 34 года, – событие, которое невозможно забыть. Судзуки является театральным гуру в Японии, своим Станиславским, разработавшим метод актерского тренинга. Он входит в десятку лучших режиссеров мира, создал в Японии огромный театральный центр в горной деревне Тога. Мы там жили, репетировали, и российским актерам в короткие сроки предстояло овладеть его методом, не имеющим ничего общего с психологическим театром и с системой Станиславского. Задача оказалась не из легких. Главное в «методе Судзуки» – энергия, пластика тела и голос, через которые актер должен выразить свою мысль, свои эмоции. Мы играли в кимоно, на сцене – только мужчины. Кастинг был жесткий, я находился в хорошей физической форме, и выбор пал на меня. Судзуки увидел во мне всю энергию, которая есть в Короле Лире, возраст для него значения не имел, и грим использовали минимальный. Весь спектакль я играл, находясь в инвалидном кресле; это были сны Короля Лира, который попал в психбольницу и вспоминал о том, что же произошло с ним. Накопленным тогда опытом, умением концентрироваться, направлять свою энергию так, чтобы она «пробивала» зрительный зал, пользуюсь до сих пор. Благодаря этой роли я едва не попал в «Книгу рекордов Гиннесса». На один год меня опередил японский актер, сыгравший Лира в 33 года.

– Что для вас стало самым большим открытием в работе в израильском театре «Гешер» – как для актера и как для человека? Чем отличается театральная культура Израиля от той, к которой вы привыкли в России?

– «Гешер» не избалован большими финансовыми потоками. Но уже ушедший от нас художественный руководитель и режиссер Евгений Арье заложил в его фундамент главную идею: театр – единая семья, сплоченная одной целью и преданностью своему делу, а это – самое важное. В «Гешере» живет подлинный дух творчества, и директор театра Лена Крейндлина не только сохраняет, но и развивает эту философию, превращая «Гешер» в пространство искреннего художественного поиска, живого диалога с публикой. Она пригласила в театр нескольких русскоязычных актеров из нашей алии, и они привнесли в него свежую кровь и новые интонации. У израильской публики отсутствует трепетное отношение к театру, во время спектакля зачастую звонят телефоны, такой у нее менталитет. Но это не главное. У «Гешера» очень высокая планка. Театру предстоят гастроли в Лондон со спектаклем «Саломея» на английском языке в постановке Максима Диденко. В Австрии с успехом прошел спектакль «Ричард III», главную роль сыграла замечательная актриса Евгения Додина. Театр находится на высоком творческом уровне и продолжает двигаться вперед.

– Удалось ли вам преодолеть языковой барьер и выучить иврит? Насколько это оказалось трудным и на каком уровне вы сейчас?

– Выучить язык в 50 лет совсем не легко, и это вызов самому себе. Процесс идет не так быстро, как хотелось бы, времени катастрофически не хватает, однако я пошел в ульпан, сдал уровень «бет», но «гимель» еще впереди. На бытовом уровне могу говорить и объясняться. Конечно, не хватает практики, потому что вращаюсь в основном в русскоязычных кругах. Свою первую роль на иврите – Мармеладова – я сыграл в спектакле «Преступление и наказание». Хочу и дальше изучать иврит, он мне нравится, я здесь живу, и другого выхода у меня нет.

– Какие из последних кинопроектов стали для вас особенно важными?

– Мой первый опыт съемок в кино на иврите – фильм «Халиса», роль небольшая, моей партнершей была известная израильская актриса Ноа Колер. В сериале «Русское подворье» я играл на русском языке, фильм получил высокий рейтинг и с успехом прошел Израиле. Это криминальная драма с элементами исторической реконструкции, действие которой разворачивается в Иерусалиме начала 1990-х. Мой персонаж кагэбэшник, но важно, что он прежде всего отец, который спасает своего сына. Фильм «Два прокурора» – проект международный, в нем приняли участие несколько стран. Картина о сталинских временах, вновь возвращение к этой теме, которая, к сожалению, не утратила своей актуальности. Это экранизация одноименной повести харьковского физика, узника ГУЛАГа Георгия Демидова. Я сыграл роль генерального прокурора СССР Андрея Вышинского, человека жестокого, повинного в гибели многих тысяч людей. Режиссер Сергей Лозница – большой мастер, он погружает актера в ужасную атмосферу того времени, а я скупыми средствами постарался показать страшную сущность моего персонажа. Фильм в этом году участвовал в Каннском фестивале и удостоился пятиминутной овации зрителей. Я представлял картину на Иерусалимском кинофестивале. Кино – часть моей профессии, и я надеюсь, что кому-нибудь еще понадоблюсь (улыбается).

– Вы работали со многими известными режиссерами, среди них Кирилл Серебренников, Сергей Женовач, Римас Туминас, Владимир Мирзоев… Какие режиссеры вам ближе: те, кто доверяет актеру, дает ему свободу для творчества или, наоборот, строго диктует свою волю?

– Сейчас нет жестких рамок, ограничивающих свободу артиста. Конечно, у каждого режиссера – свои подходы. Кто-то более авторитарен, кто-то менее, но в любом случае в каждой роли актер должен привнести что-то свое, наполнить ее жизнью, воздухом, импровизацией, а не выполнять, как робот, указания режиссера. Импровизация – часть нашей профессии, и именно она делает персонажа настоящим, а историю – живой и непредсказуемой.

– Есть ли роль или роли, которые бы вы отказались играть при любых условиях?

– Я состою в одном немецком актерском агентстве. Недавно мне прислали три сценария, и везде – одни и те же «плохие русские»: мафиози, убийцы, без единой человеческой черты. И хотя это были международные проекты, я отказался. Отказываюсь и от всего, что неталантливо. Зачем тратить на это свою жизнь, время и силы?

– Что для вас самое трудное в профессии актера?

– Самое трудное – уснуть после спектакля. Это не всегда удается.

– Насколько за прошедшие три года вы почувствовали себя частью израильской жизни? Втянулись в происходящее, начали сопереживать или остались в стороне?

– Нельзя, если ты нормальный человек, смотреть на происходящие вокруг тебя события со стороны. Я ощущаю себя частью израильского общества и остро переживаю за то, что происходит в нашей стране. Для моей семьи Израиль стал чем-то близким, иначе нам было бы совсем тяжело. Он распахнул для нас свои человеческие объятия, мы встретили здесь много интересных, близких нам по духу людей и подружились с ними. Мы находимся с Израилем на одной волне, очень беспокоимся за его будущее и надеемся, что военные конфликты когда-то останутся позади.

– О чем мечтает Анатолий Белый сегодня и что бы еще вы хотели сказать нашим читателям?

– Я с нетерпением жду предстоящих гастролей в Германии, встречи со зрителями в музыкально-поэтическом спектакле «Часть жизни». Нам предстоит на полтора часа забыть о повседневной суете, попасть в пространство, где стихи оживают, и немного оторваться от Земли. А мечтаю я только об одном – о мире.

 

Беседовал Александр ОСТРОВСКИЙ