Два Куприна

Почем знать: может быть, какой-нибудь высшей силе было угодно, чтобы евреи, потеряв свою родину, играли роль вечной закваски в огромном мировом брожении?

А. Куприн

 

Выдающийся русский писатель Александр Иванович Куприн в своих рассказах и повестях довольно часто обращался к еврейской теме и всей читающей России известен был своей толерантностью. В таковом статусе он и пребывал в анналах истории аж... до середины 1980-х. А потом в публичное поле попала ранее неведомая информация о нем, и куприновский образ сразу стал куда более сложным и неоднозначным.

 

«Залог бессмертия еврейского народа»

Евреи у Куприна, как и в жизни, разные. Вот, например, рассказ «Жидовка» (1904). Зимней ночью военный врач Кашинцев едет к новому месту работы и по пути останавливается согреться и перекусить в заезжем доме Мойши Хацкеля. Здесь мы встречаем двух персонажей-евреев. Один – это Мойше: хилый, жалкий, болезненный, бедный, приниженный, угодливый. Вечная борьба с жизнью отложила на его лице «следы плутовства, робости и недоверия: ведь он тысячи лет «крутился как-нибудь», задыхался в разных гетто».

А второй персонаж – супруга хозяина заведения Этля – очень отличается от первого. Когда Кашинцев увидел ее, «ему показалось, что какая-то невидимая сила внезапно толкнула его в грудь и чья-то холодная рука сжала его затрепыхавшееся сердце. Он никогда не только не видал такой сияющей, гордой, совершенной красоты, но даже не смел и думать, что она может существовать на свете…

– Кто это? – шепотом спросил Кашинцев. – Вот эта… – он хотел по привычке сказать – жидовка, но запнулся, – эта женщина?

«Можно ли описать кому-нибудь это лицо? – говорил про себя Кашинцев. – Можно ли передать обыкновенным, бедным, повседневным языком эти изумительные черты, эти нежные и яркие краски?» Ему хотелось заплакать от восторга и нежности: «Единственное счастье – обладать такой женщиной, знать, что эта божественная красота – твоя. Гм… пошлое, армейское слово – обладать, но чтó в сравнении с этим всё остальное в жизни: служебная карьера, честолюбие, философия, известность, твердость убеждений, общественные вопросы?..»

Очарованный, герой Куприна не смог вымолвить слово «жидовка». Куприн являет читателю другой взгляд на евреев! И далее продолжает его в размышлениях Кашинцева об «удивительном, непостижимом еврейском народе»: «Сквозь десятки столетий прошел он, ни с кем не смешиваясь, брезгливо обособляясь от всех наций, тая в своем сердце вековую скорбь и вековой пламень…» Гибкий и бессмертный народ живет, «точно выполняя чье-то сверхъестественное предопределение. Его история вся проникнута трагическим ужасом и вся залита собственной кровью… Как мог он оставаться в живых?.. Почем знать: может быть, какой-нибудь высшей силе было угодно, чтобы евреи, потеряв свою родину, играли роль вечной закваски в огромном мировом брожении?»

В Этле, на лице которой отражается «божественная красота, внушающая священный восторг», видит Кашинцев «залог бессмертия еврейского народа!.. еврейская женщина стережет дух и тип расы, бережно несет сквозь ручьи крови, под гнетом насилия, священный огонь народного гения и никогда не даст потушить его. Вот я гляжу на нее и чувствую, как за ней раскрывается черная бездна веков. Здесь чудо, здесь какая-то божественная тайна».

Немного представлена в рассказе и антисемитская сторона. Это посетитель – пьяный мужик: «Жиды! – заревел вдруг мужик страшным голосом и изо всей силы треснул кулаком по столу. – Жиды, матери вашей черт! Уб-бью!..» А потом пожаловал держиморда пристав, называющий Хацкеля «пархатым жидишкой».

 

«Он любил искренно этого еврея…»

В повести «Молох» (1896) Куприн рассказывает о межнациональной дружбе, включает в произведение положительный образ еврея-интеллигента. Это друг главного героя – инженера Андрея Боброва – доктор Гольдберг: «В теперешнем настроении Боброва доктор Гольдберг был единственным человеком, присутствие которого он мог перенести без болезненного раздражения. Он любил искренно этого беспечного, кроткого еврея за его разносторонний ум, юношескую живость характера и добродушную страсть к спорам отвлеченного свойства. Какой бы вопрос ни затрагивал Бобров, доктор Гольдберг возражал ему с одинаковым интересом к делу и с неизменной горячностью. И хотя между обоими в их бесконечных спорах до сих пор возникали только противоречия, тем не менее они скучали друг без друга и виделись чуть не ежедневно».

 

Соломон и Суламифь

На основе Библии, «Песни песней Соломона», трудов историков Куп­рин написал романтическую повесть «Суламифь» (1908) о любви израильского царя Соломона и простой бедной девушки Суламифь, «которую одну из всех женщин любил царь всем своим сердцем».

Царь Соломон – «слава о его мудрости и красоте, о великолепии его жизни и пышности его двора распространилась далеко за пределами Палестины». Суламифь – высокая, стройная, «невыразимо прекрасно ее смуглое и яркое лицо. Тяжелые, густые темно-рыжие волосы, в которые она воткнула два цветка алого мака, упругими бесчисленными кудрями покрывают ее плечи, и разбегаются по спине, и пламенеют, пронзенные лучами солнца, как золотой пурпур». Говорит она нежно, и «голос ее звучит, как пение флейты».

 

Контрабандист и актер

Купринский рассказ «Трус» (1903) знакомит с двумя совершенно разными евреями маленького пограничного местечка. Мойше Файбиш – местный балагула (извозчик). «Небольшого роста, но широкий, тяжеловесный и могучий, он был похож на старый дубовый пень». Социальный статус его не особо высокий, но он пользовался в местечке довольно веским почетом как смелый, предприимчивый контрабандист. Много лет назад, спасаясь от преследования конных пограничников, он застрелил солдата, но суд отпустил его на свободу за неимением улик. Кроме того, Файбиш был знаменит своей необычайной физической силой.

Его противоположность – актер Герш Цирельман. От тягот бедной жизни он решился тоже поучаствовать в контрабандном предприятии вместе с Файбишем. Цирельман «перешагнул загадочную грань и теперь вступал – одинокий, беспомощный и слабый – в таинственный мир, полный ночных ужасов, крови и опасностей».

Для рассмотрения психологии людей, перешедших через «какую-то невидимую нить», после которой совсем иная жизнь, писатель решил выбрать здесь именно примеры евреев. При этом один из них – «странный, непонятный, ничего не боящийся человек», а другой чувствует себя «вырванным из границ обычной, прочной и спокойной жизни и обреченным на неведомое, полное ужаса существование».

 

Типичный антисемит

В рассказе «Свадьба» (1908) Куп­рин продолжает рисовать характерные образы антисемитов. Подпрапорщика Слезкина пригласили на еврейскую свадьбу в местечке. Там его «бессознательно раздражало это чуждое для него, дружное, согласное веселье, то почти детское веселье, которому умеют предаваться только евреи на своих праздниках... Каким-то завистливым, враждебным инстинктом он чуял вокруг себя многовековую, освященную обычаем и религией спайку, ненавистную его расхлябанной, изломанной, мелочной натуре... Сердила его недоступная, непонятная ему, яркая красота еврейских женщин и независимая, на этот раз, манера мужчин держать себя – тех мужчин, которых он привык видеть на улицах, на базарах и в лавках приниженными и заискивающими».

Слезкин напился, слепое бешенство закипела в его мозгу и вылилось в антисемитские крики, угрозы. Он выхватил из ножен шашку, ударил ею по столу. Но «обхватил его вокруг спины и плеч местный извозчик Иоська Шапиро, человек необычайной физической силы». Кто-то отнял у подпрапорщика шашку и переломил ее о колено. Другой сорвал с него погоны. Больше он ничего не помнил... На следующий день Слезкин бегал к устроителям свадьбы, умоляя их молчать обо всём происшедшем.

 

Сашка-музыкант

Еще один образ еврея находим в замечательном рассказе «Гамбринус» (1906). В пивной портового города на юге России каждый вечер, много лет подряд, играет на скрипке для удовольствия гостей «музыкант Сашка – еврей, кроткий, веселый, пьяный, плешивый человек, с наружностью облезлой обезьяны, неопределенных лет». Многие посетители приходили специально «на Сашку» Вечерами «Гамбринус», вмещавший в свои залы более двухсот человек, оказывался битком набитым. Рыбаки, портовые грузчики, матросы российских и зарубежных судов, рабочие, студенты, красивые девушки… И Сашка виртуозно и без отдыха играл для людей разных профессий и народов.

Куприн показывает Сашку не только Мастером музыки. Не только человеком, излучающим радость и веселье. В нем нет и скупости, столь присущей стереотипным еврейским персонажам в мировой литературе. Большинство завсегдатаев «Гамбринуса» состояло вечными Сашкиными должниками. В тяжелые минуты безденежья к Сашке безотказно обращались за мелкими суммами. Конечно, «долгов ему не возвращали – не по злому умыслу, а по забывчивости, – но эти же должники в минуту разгула возвращали ссуду десятирицею за Сашкины песни».

Местная буфетчица иногда выговаривала ему:

– Удивляюсь, Саша, как это вы не жалеете своих денег?

Он возражал убедительно:

– Да мадам же Иванова. Да мне же их с собой в могилу не брать. Нам с Белочкой хватит.

«Из родных» у Сашки была только маленькая беленькая собачка Белочка.

Уважение к Сашка настолько велико, что даже, когда на город опустился мрак погрома, он свободно ходил по улицам. А еще «в нем была та непоколебимая душевная смелость, та небоязнь боязни, которая охраняет даже слабого человека лучше всяких браунингов». Впрочем, однажды «какой-то каменщик» замахнулся над ним зубилом, но кто-то схватил его сзади за руку: «Стой, черт, это же Сашка».

Особое бесстрашие музыкант проявил, когда однажды вдесятером пришли в «Гамбринус» разнузданные сыщики. А предводительствовал у них... крещеный еврей Мотька Гундосый (как и в ряде других своих произведений, Куприн соединяет в одном рассказе разные типажи евреев), «заказавший» Сашке «народный гимн в честь обожаемого монарха». Но Сашка играть отказался.

– Что? – заревел Гундосый. – Те не слушаться! Ах ты жид вонючий!..

– Я жид вонючий. Ну хорошо. А ты?

– Я православный.

– Православный? А за сколько?

– Весь «Гамбринус» расхохотался, а Гундосый, белый от злобы, обернулся к товарищам.

– Братцы, доколе мы будем терпеть надругания жидов над престолом и святой церковью?..

И тогда Сашкина скрипка опустилась на голову Гундосого и разлетелась в куски…

Прообразом Сашки-музыканта стал скрипач одесского пивного заведения «Гамбринус» Александр Певзнер. И, говорят, через несколько месяцев после публикации рассказа Куприн посетил заведение, расцеловал Певзнера, подарил ему журнал с рассказом и трогательной надписью и серебряный портсигар.

 

«Не трогайте нашего языка»

1909 г. В ряде изданий громкая полемика о роли евреев в русской литературе. Не остался в стороне от дискуссии и Куприн. Но сделал это не в публичной плоскости, а в письме своему другу, филологу Федору Батюшкову. Куприн там отмечает, что «все мы, лучшие люди России... давно уже бежим под хлыстом еврейского галдежа, еврейской истеричности, еврейской страсти господствовать, еврейской многовековой спайки, которая делает этот избранный народ столь же страшным и сильным, как стая оводов, способных убить в болоте лошадь». Все это сознают, но публично указать не решаются. Если обругать еврея, «какой вопль и визг поднимается среди этих фармацевтов, зубных врачей, адвокатов, докторов…» Плюс и боязнь сыграть в руку дискриминирующему евреев правительству.

Писатель подчеркивает, что русские умеют «болеть чужой болью, как своей... и никто не способен... так бескорыстно и так искренне бросить свою жизнь псу под хвост во имя призрачной идеи о счастье будущего человечества, как мы... верю в великое мировое загадочное предначертание моей страны... горячо люблю ее безграничную христианскую душу. Hо я хочу, чтобы евреи были изъяты из ее материнских забот...»

Куприн полагает, что поразительная верность евреев религии приводит их к «гордой отчужденности от всех других народов». У всех народов мира кровь смешанная, а у евреев чистая, «5000 лет хранения в беспримерной герметической закупорке». Во всех веках и во всех народах «жид» всегда бежит за его грядущим Сионом, и везде он всегдашний гость, «король авимелех». «К чему же еврею, по дороге в чужой стране, строить дом, украшать чужую землю цветами, единяться в радостном общении с чужими людьми, уважать чужой хлеб, воду, одежду, обычаи, язык? Всё во сто крат будет лучше, светлее, прекраснее там, в Сионе… Оттого-то он так грязен физически, оттого во всём творческом у него работа второго сорта, оттого он опустошает так зверски леса, оттого он равнодушен к природе, истории, чужому языку».

В то же время писатель поддерживает полные гражданские права для еврея, «не давать ему их – величайшая подлость». Правительство «делает громадную ошибку против своих же интересов, гоня и притесняя евреев, ту самую ошибку, когда запрещает посредственный роман, – и тем создает ему шум, а автору – лавры гения». «Дайте им, ради Бога, всё что они просят, и на что они имеют священное право человека, – призывает Куприн. – Если им нужна будет помощь – поможем им... Ради Бога, избранный народ! Идите в генералы, инженеры, ученые, доктора, адвокаты – куда хотите

Есть только одна область, куда Куприн не желает допускать евреев, «в которой простителен самый узкий национализм». Это – его профессиональная сфера, «область родного языка и литературы». С его точки зрения, именно к ней еврей относится с величайшей небрежностью. «Не трогайте нашего языка, который вам чужд…» Евреи, по Куприну, внесли в русский язык «сотни немецких, французских, польских, торгово-условных, телеграфно-сокращенных, нелепых и противных слов», создали ужасную по языку нелегальную литературу, внесли припадочную истеричность и пристрастность в критику и рецензию. «Эх! Писали бы вы, паразиты, на своем говенном жаргоне и читали бы сами себе вслух свои вопли. И оставили бы совсем-совсем русскую литературу». А то привязались к ней, как иногда к щедрому, умному, но чересчур мягкосердечному «привяжется старая, истеричная, припадочная блядь, найденная на улице, но, по привычке ставшая давней любовницей...»

Н-да, здесь Куприн во многом похож на антисемитов, осуждаемых им в своих рассказах. Кстати, ряд евреев (писателей, журналистов) входили в круг его друзей и хороших знакомых: Василий Регинин (Раппопорт), Корней Чуковский, Алексей Свирский, Семен Юшкевич и др.

В публичном пространстве о письме стало известно только в середине 1980-х.

 

«Милейший Яшенька Эпштейн»

А тем временем публицистика Куприна, как и его художественные работы, обходится без антисемитизма. Скажем, неоднократно писал он похвальные эссе о книгах своего друга поэта Саши Черного (Александра Гликберга). Отмечал его «свободное, меткое и красивое слово, облекающее в причудливые, капризные, прелестные, сжатые формы – и гнев, и скорбь, и смех, и задумчивую печаль, и глубокую нежность, и своеобразное, какое-то интимное безыскусственное языческое понимание чудес природы: детей, зверей, цветов».

В разных очерках, эссе упоминал Куприн своих приятелей-евреев. Так, в очерке «Домик» (1929) рассказывает о «милейшем, добродушнейшем Яшеньке Эпштейне», талантливом инженере-химике, которого любит весь артистический мир Петербурга. Писатели, актеры, певцы, художники, музыканты – все они гости, а порою и временные жильцы дома «нашего Яши», где «всегда просто, светло, весело и как-то радостно». Яша познакомил Куприна с Шолом-Алейхемом, которого писатель именует «великим еврейским писателем и бесподобным юмористом».

В 1916 г. журнал «Еврейская жизнь» опубликовал приветствие Куприна к 25-летию творческой деятельности поэта Хаима Нахмана Бялика: «Я не буду говорить о мудрости, глубине, тонкости и изяществе его прекрасных произведений. Это сделает история. Я только скажу, что истинные творцы искусства протягивают навстречу друг другу руки через бездны человеческой злобы, недоверия, жадности, подлости и лжи...»

Нужно сказать о политических позициях Куприна. Он был противником самодержавия. Проявлял симпатию к партии эсеров, где заметную роль играли евреи. Октябрьскую революцию не принял, открыто причислял себя к врагам новой власти, но сначала не примкнул и к радикальной оппозиции большевикам. Так, после убийства в 1918 г. большевистского комиссара по делам печати, пропаганды и агитации В. Володарского (Моисея Гольдштейна) написал об этом показательную статью. «Умер Володарский, и на этом покончена вся наша неприязнь к нему... Когда он был жив, мы могли судить его ошибки, вызванные страстностью борьбы и партийным ожесточением. Теперь мы скажем только, что если он и был нашим непримиримым врагом, то – врагом честным и открытым». А русская печать хранит в своей памяти очень много имен преследователей свободного слова, которые «кромсая, уродуя и умертвляя живое слово», действовали «из-за угла, злорадно, втихомолку…»

 

Белая армия и евреи

В первые годы после большевистской революции Куприн жил недалеко от Петрограда, в Гатчине. После прихода в город белых в 1919 г. он стал поручиком Северо-Западной армии, которой одно время командовал генерал Юденич, редактором армейской газеты. Как писали красные издания, «угостил его Юденич коньяком, и Куприн стал нам грозиться кулаком».

В «Куполе Св. Исаакия Далматского» (1928) Куприн поднимает тему «Белая армия и евреи». Он рассказывает, что при «белых» в Гатчине повесили грабителей, взломавших магазин часовщика, еврея Волка. А как-то зашел прозаик к приятелю-еврею и застал там смятение, вызванное уличными слухами о погроме и анонимными письмами. Хозяйка просила его взять к себе на время ее пятилетнюю девочку Розочку. Куприн передал эту сцену начальнику штаба белогвардейского корпуса, который сказал, что «жидов не любит», но погромов не допустит. По его наставлению писатель подготовил воззвание к населению, где говорилось, что еще со времен Екатерины II и Павла I живут в Гатчине несколько еврейских фамилий, «честных тружеников, небогатых мастеров, людей совершенно чуждых большевистским идеям и нравам», а насильников постигнет суровая кара. Воззвание подписало местное белогвардейское начальство. Погром не состоялся.

 

«Не пишите письма»

Не напиши Куприн это злополучное письмо Батюшкову, и сегодня мы могли бы с полным правом размышлять о толерантном (даже с элементами филосемитизма), тонком художнике слова Куприне, выступавшем против преследований евреев, раскрывавшем трудности их жизни в России, восторгавшимся красотой еврейских женщин и ценившим кулинарные прелести еврейской кухни.

Однако угораздило его таки написать. Не выдержало его сознание нагрузки двоемыслия, раздвоенности? Не знаем, правда, в какой степени трезвости он его писал (известно, что Александр Иванович был любителем горячительных напитков). Хотя это вряд ли: письмо в основном стройное и логически выверенное. Но неизвестно, пожалел или нет он в дальнейшем о написанном. В любом случае, что было, то было. Как известно, написанное пером – не вырубишь и топором. Перефразируя ильфпетровское «пишите письма», здесь можно сказать «не пишите письма». Задумывался ли Куприн, что письмо раньше или позже может выплыть на общественную поверхность? Оно выплыло и ударило по имиджу писателя. Огорчило евреев. Приободрило антисемитов.

Итак, есть два Куприна. Один в произведениях показывал разные «версии» евреев, но обвинять его в антиеврейских взглядах оснований нет. К тому же откровенно бичевал он и юдофобов. А другой состряпал письмо. Как же можно идентифицировать Куприна в еврейском вопросе? Где Куприн настоящий? Ответ представляется не таким уж очевидным. Да, в «эпистолярном жанре» он мог не опасаться общественной критики: свой страх перед публичными негативными стрелами в адрес евреев он объяснил. Но ведь и положительно изображать евреев в своем творчестве его тоже никто не заставлял. Возможно, перед нами очередное свидетельство того, сколь противоречива может быть жизненная психология человека. Живи Куприн сегодня, интересно было бы его спросить: как он объясняет свои столь явственные противоречия?

И о главном. Антисемитское письмо крайне неприятное, но с общественной точки зрения куда важнее было то, что он писал в своих повестях и рассказах. Именно это оказывало влияние на российское общество, на читающую аудиторию и влияние преимущественно благотворное.

Интересна и такая «деталь» из личной жизни писателя. Первой супругой его была Мария Карловна Давыдова – приемная дочь известного виолончелиста, еврея Карла Давыдова.

 

Александр КУМБАРГ