«Если ты еще живой…»

Как только не называли поэта в современной ему печати – диапазон был невероятно широк, от «микроскопического писателя» (Чуковский, который потом сожалел об этом) до «короля поэтов» (журнал «Золотое руно»). А он сам в стихо­творении «Художнику» писал:

Если ты еще наивен,

Если ты еще живой,

Уходи от всех, кто в цехе,

Чтобы был ты только свой.

Убегай от мутных споров.

Что тебе в чужих речах

О теченьях, направленьях

И артельных мелочах?

Реализм ли? Мистицизм ли?

Много «измов». Ты есть ты.

Пусть кто хочет ставит штемпель

На чело твоей мечты…

И, откликаясь на недоброжелательную критику (которой хватало), еще в 1908 г. благодарил Господа, что в «житейской кутерьме» не стал ни депутатом, ни издателем, а, «как нищий», верит в случай и ко «всякой мерзости привык». Ну а когда придет неизбежное и старуха с косой постучится в его двери, ничего иного не останется сделать, кроме как обратиться к Создателю с такими словами:

Благодарю тебя, мой боже,

Что смертный час, гроза глупцов,

Из разлагающейся кожи

Исторгнет дух в конце концов.

И вот тогда, молю беззвучно,

Дай мне исчезнуть в черной мгле, –

В раю мне будет очень скучно,

А ад я видел на земле.

И тот, от которого всё зависит в этом мире, на его просьбу откликнулся: Саша Чёрный исчез, но остались книги – стихи, которые читают и перечитывают в нашем сегодняшнем аду. Поэтому – живой.

 

«Нас было двое в семье…»

Сын мещанина, провизора Менделя Гликберга и его происходившей из купеческой семьи жены Марьям – далеких от поэзии, как город Одесса, где они произвели на свет своего второго ребенка, от города Санкт-Петербурга, где он опубликовал свои первые стихи, – не стал ни провизором, ни купцом, но поэтом, которым на протяжении полувека зачитывалась вся Россия.

Почему бывший рядовой учебной команды 20-го Галицкого пехотного полка, после демобилизации протиравший штаны в таможне в местечке Новоселица Хотинского уезда Бессарабской губернии, что на самой границе с Австро-Венгрией, а затем подавшийся в таксировщики налоговой службы Петербургско-Варшавской железной дороги, опубликовал свои первые сатирические стихи в журналах «Зритель», «Маски» и др. под псевдонимом Саша Чёрный, как говорится, вопрос интересный. Литературоведы-любители (которых стало пруд пруди, как, впрочем, и любителей-поэтов и т. д.), разумеется, не ссылаясь друг на друга (таковы нынешние правила), расскажут вам одну и ту же историю: мол, в зажиточной одесской семье Гликбергов было двое сыновей, обоих родители назвали одним и тем же именем Саша, но вот незадача – один родился блондином, другой брюнетом, и вот того, что появился на свет беленьким, в семье называли Саша Белый, а черненького, соответственно, Саша Чёрный. И вот тот из двух Саш, кому было суждено стать поэтом, придя в журнал «Зритель», вспомнил об этом и подмахнул под стихотворением «Чепуха»: Чёрный. Подумал и добавил: Саша.

Расскажут, но никто из этих горе-литературоведов не уточнит, что версия эта идет от близко знавшего Сашу Чёрного критика Александра Измайлова, который в одной из своих статей ссылался на слова самого поэта: «Нас было двое в семье с именем Александр. Один брюнет, другой блондин. Когда я еще не думал, что из моей „литературы“ что-нибудь выйдет, я начал подписываться этим семейным прозвищем».

Но это одна из бытующих версий, которую мы примем за более всего близкую к истине (в ту эпоху многие – от Максима Горького до Андрея Белого – выбирали себе «говорящие» псевдонимы).

 

Остальное – враки

Однако нас  интересует не только история псевдонима, но и то, что последовало за стихотворением: еженедельный сатирический журнал, издаваемый Юрием Арцыбушевым, был запрещен. Когда авторы «Зрителя» Федор Сологуб, Алексей Чапыгин, Ольга Чюмина подшучивали над режимом, режим терпел; когда журнал переходил границы дозволенного, в некоторых материалах власти усматривали призывы к свержению существующего строя, и тогда эти номера арестовывали. Последней каплей стало стихотворение Саши Чёрного «Шутка», и от раздражающего «Зрителя», с желчной иронией наблюдавшего над печальной российской действительностью, решили избавиться.

Молодой поэт издевался не только над слугами режима – генерал-майором свиты Его (Ее) Императорского Величества, товарищем министра внутренних дел и командующим отдельным Корпусом жандармов Дмитрием Треповым (это он во время всероссийской стачки отдал приказ: «Холостых залпов не давать! Патронов не жалеть!»), министром внутренних дел Петром Дурново (прославился тем, что надавал пощечин своей любовнице, когда узнал о ее связи с бразильским послом, на что посол пожаловался самому Александру III: «Ваше Императорское Величество, что за нравы в вашей стране? Директор департамента полиции избивает любовницу, крадет чужие письма, устраивает обыски у иностранных дипломатов!»), минским губернатором Павлом Курловым (это он приказал расстрелять многотысячный митинг в октябре 1905 г.) и другими высокопоставленными чиновниками (вплоть до председателя Совета министров С. Витте, который во время встречи с депутатами партии крупных землевладельцев, предпринимателей и чиновников «Союза 17 октября» заявил, что только он один знает, как спасти Россию), но и задел самого государя, да еще выразил сомнение в том, появляются ли дети от открытия мощей (мощи известного иеромонаха Серафима Саровского, почившего в бозе в 1833 г., канонизировали в 1903-м, и вся царская семья приняла участие в торжественной церемонии их открытия, полагая, что именно этому событию обязан своим появлением на свет Божий долгожданный наследник. После чего Николай отбыл на светское мероприятие в театр Веры Неметти, славящийся в Петербурге тем, что в нем ставились не только серьезные пьесы, но и фривольные оперетты и водевили, любителем которых, по свидетельству директора императорских театров Волконского, Государь был):

Появился Серафим –

Появились дети.

Папу видели за сим

В ложе у Неметти...

Цензурный комитет не преминул возбудить уголовное преследование «Зрителя», журнал был закрыт. Но не так легко было унять Арцыбушева: он зарегистрировал новый журнал «Маски» (затем просто «Журнал» и «Альманах»), и новые издания с прежним сатирическим отношением к российской действительности продолжали исправно радовать умного читателя. А Саша Чёрный в течение непродолжительного времени из никому не известного стихотворца превратился в кумира читающей публики.

 

А дворник: «Донесем!»

Через год Саша Чёрный объявился в журнале «Леший» (выходил в России журнал и с таким названием, который именовал себя не иначе как «орган сатирического раздумья») со стихотворением «Жалобы обывателя»:

Моя жена – наседка,

Мой сын, увы, эсер,

Моя сестра – кадетка,

Мой дворник – старовер.

Кухарка – монархистка,

Аристократ – свояк,

Мамаша – анархистка,

А я – я просто так…

Дочурка-гимназистка

(Всего ей десять лет),

И та социалистка –

Таков уж нынче свет!

А что делать хозяину дома, который «просто так»? Только жаловаться на ад в доме, где все «визжат» – и «кухарка-монархистка», и «мамаша-анархистка», и «социалистка-дочурка»:

От самого рассвета

Сойдутся и визжат –

Но мне комедья эта,

Поверьте, сущий ад.

Сестра кричит: «Поправим!»

Сынок кричит: «Снесем!»

Свояк вопит: «Натравим!»

А дворник: «Донесем!»…

Герой стихотворения – «русский обыватель», которому хочется «просто жить», без криков, ссор и доносов, – посылает «проклятья родному очагу» и втайне замышляет: «В Америку сбегу!..».

Сам Саша Чёрный, в отличие от своего лирического героя, из этого бедлама в Америку сбегать не собирался: будучи не в силах расхлебывать эту кашу из монархистов, анархистов, социалистов и староверов, засобирался в Германию. По существующим правилам загранпаспорт выдавал градоначальник, но сначала надо было обратиться в полицию за «свидетельством… о неимении препятствий с ее стороны к выезду данного лица за границу». Он обратился, полиция к «щелкоперу и зубоскалу» претензий не имела, поэт заплатил пошлину (15 руб. на полгода) и с желанным документом в кармане отправился за рубежи пребывающего в постоянном потрясении Отечества.

Берлин от Петербурга отличался, как серебряный пятиалтынник от серебряного рубля: был сер, скучен и  уныл, везде квадратные Вильгельмы «на наглых лошадях», бюргеры, как один, все на одно лицо, а еще и ранее не виданное метро, где он чувствовал себя не в своей тарелке:

Над крышами мчатся вагоны,

скрежещут машины,

Под крышами мчатся вагоны,

автобусы гнусно пыхтят.

О, скоро людей будут наливать

по горло бензином,

И люди, шипя,

по серым камням заскользят!

Ничего иного не оставалось делать, кроме как пить хорошее пиво и ругать берлинцев. Успокоился в Гейдельберге, который оказался «прелестною, сказочною идиллией» и в котором он провел два года, посещая лекции в местном университете. А весной 1906 г. вернулся в развороченный революционными событиями Петербург.

 

«Наше племя измельчало…»

Огляделся, привыкая к старой новой российской действительности, и вновь стал зрителем в «Зрителе», опубликовав в первом номере за 1908 г. стихотворение «О tempora», в котором высказал свой скептический взгляд на современное состояние общества, с увлечением читающего хотя и запрещенный Госдумой «вследствие  порнографии и богохульства», но успевший разойтись по книжным лавкам роман Арцыбашева «Санин» и зачитывающегося книгами неизвестного автора о приключениях сыщика Ната Пинкертона, затмившего самого Шерлока Холмса.

Наше племя измельчало,

Неврастения у всех.

Извращенность небывало

Слабых духом вводит в грех…

Несколько лет он был одним сотрудников «Сатирикона» – самого лучшего сатирического журнала в России, а в августе 1914-го, когда грянула Первая мировая, совершенно невоенного человека мобилизовали.

 

«Кровавый дым в глазах…»

Призывную комиссию он прошел в военном училище на Петербургской стороне. Когда с бумажной волокитой покончили, его назначили заведующим формированием не переданных войскам врачебно-лечебных заведений в Петербурге, и он оказался в 13-м полевом запасном госпитале. А потом был фронт – госпиталь включили в состав Варшавского сводного полевого госпиталя № 2 Российского общества Красного Креста, приписанного к 5-й армии. Состав уходил с Варшавского вокзала:

За раскрытым пролетом дверей

Проплывают квадраты полей.

Перелески кружатся

и веют одеждой зеленой,

И бегут телеграфные нити

грядой монотонной...

Мягкий ветер в вагон

луговую прохладу принес.

Отчего так сурова

холодная песня колес?

Вой­на – это кровь и пот, развороченные снарядами трупы людей и лошадей, не убранные с утопающих в грязи разъезженных дорог. Вот тогда и всплыли в памяти застрявшие слова и команды из его недалекого прошлого: фельдфебель, унтер, «равняйсь – отставить!». Он изведал на себе все тяготы военной жизни, где жизнь висит на волоске от смерти и зачастую зависит от нелепой случайности – его госпиталь весной 1915 г. попал в жестокие бои под Ломжей, когда схлестнулись 8-я армия Германской империи и 12-я Российской; он впал в депрессию и на протяжении всех военных лет не смог написать ни одного стихотворения.

Вой­на откликнется в эмиграции, в Берлине, в 1923 г., где он издаст свою третью книгу стихов «Жажда», состоящую из нескольких разделов: «Вой­на», «На Литве», «Чужое солнце» и «Русская Помпея». Здесь, в германской столице, и написалось об одном из пережитых эпизодов под провинциальной польской Ломжей:

На утренней заре

Шли русские в атаку…

Из сада на бугре

Враг хлынул лавой в драку.

Кровавый дым в глазах.

Штыки ежами встали, –

Но вот в пяти шагах

И те и эти стали.

Орут, грозят, хрипят,

Но две стены ни с места –

И вот… пошли назад,

Взбивая грязь, как тесто.

Весна цвела в саду.

Лазурь вверху сквозила…

В пятнадцатом году

Под Ломжей это было.

Любая вой­на, когда бы она ни происходила, заканчивается перемирием: 3 ноября капитулировала Австро-Венгрия, соглашение о прекращении военных действий между Антантой и Германией было подписано во французском Компьене 11 ноября 1918 г. Об ужасах вой­ны он напишет стихотворный цикл «Вой­на» (1918).

 

Разговор в берлинской пивной

Весной 1923-го он напишет стихотворение «Голос обывателя». О том, как в берлинской пивной сошлись русские эмигранты – «наемники Антанты», «мелкобуржуазные предатели», «социал-соглашатели» – и, как всегда, заговорили на одну и ту же «бескрайнюю тему» эмиграции. Спорящих было человек 12, но, как всегда в русских спорах, точек зрения было 20. И тогда автор высказал свою – 21-ю, и тем самым подвел черту:

Революция очень хорошая штука –

Почему бы и нет?

Но первые семьдесят лет –

Не жизнь, а сплошная мука.

Саша Чёрный принял Февраль 1917-го, он обещал свободу, но Октябрь 1917-го отверг: он принес бессудные казни, расстрелы, удушение свободной печати, потому что – читай выше: «Революция очень хорошая штука….». А через год поэт напишет стихи «Был он в детстве особенный мальчик…» – о лысом мешковатом человечке, вздернувшем Россию на дыбу и перевернувшем в бывшей империи всё вверх дном:

Был он в детстве

особенный мальчик –

Красил клюквой кору у берез

И с резинкой клал

в красный пенальчик

Лепестки красно-огненных роз…

Мальчик, одержимый идеей переустроить не только родную глушь – весь мир, в детстве:

Был он кроток, как птичка лесная.

Как-то дети убили ежа...

Встав на бочку, он крикнул, рыдая:

«Лишь буржуи достойны ножа!»

Объявив вой­ну «буржуям», молясь Марксу, вырос и миллионы «обрек он на казни»:

Ну а сам не рубил он мечом.

Только черный поклеп неприязни

Мог его называть палачом.

Заканчивалось стихотворение строками, развенчивающими «добрых тиранов»:

Смерти он наблюдал безучастно,

Но у сердца особенный лад,

И сиротам расстрелянных часто

Посылал он тайком шоколад.

 

Выбор

Надо было делать выбор, и Саша его сделал: в августе 1918-го из Пскова, перед самым вступлением в город Красной армии, добрался до Вильно, в марте перебрался в Германию. Затем были Италия и Франция, где и прошла его эмигрантская жизнь.

В Париже мучило безденежье и неустроенность житья-бытья. Мария Гликберг, жена поэта, вспоминала: «Кроме четы молодых Линских (они справляли у нас в Берлине свою свадьбу) мы нашли в Париже Куприна и Сашиного кузена Д. Л. Гликберга... И те и другие отнеслись к нам очень тепло, приглашали нас от времени до времени к обеду, не подозревая, что мы живем почти впроголодь. До сих пор мы всегда жили на наш заработок, никогда ни к кому не обращаясь за материальной помощью, и нам не приходило в голову рассказать друзьям о нашей нужде. Поэтому первые месяцы нашей парижской жизни нам приходилось довольно тяжело…» Перебивались макаронами и рисом, но хватало и на кофе. Но постепенно жизнь налаживалась, он стал постоянным сотрудником еженедельного журнала «Иллюстрированная Россия», начал вести рубрику «Страничка для детей», писать для парижской «Русской газеты», для рижских «Сегодня» и «Перезвоны», для выходящей в Харбине «Зари», а в 1927 г. его позвал в свои «Последние новости» бывший министр иностранных дел Временного правительства Милюков.

Однако журналистикой дело не ограничилось, были и стихи («Русская лавочка» и др.), и рассказы («Иллинойсский богач» и др.), и критические статьи в парижской «Русской газете», в которых он ругает Ремизова за «бесстыдство», Брюсова – за книгу «Опыты», которая вышла в 1918 г. («О ней не писали, о ней не говорили, а между тем книга необычайно показательная. Король гол»), восхищается Буниным (к 50-летнему юбилею посвятил ему стихотворение: «Спасибо вам за строгие напевы,/ За гордое служенье красоте…/ В тисках растущего, безвыходного гнева/ Как холодно теперь на высоте!...»), Тэффи («Прежние писательницы приучили нас ухмыляться при виде женщины, берущейся за перо, но Аполлон сжалился и послал нам в награду Тэффи. Не „женщину-писательницу“, а писателя большого, глубокого и своеобразного»), откликается на юбилей Куприна («Александр Иванович Куприн – одно из самых близких и дорогих нам имен в современной русской литературе…») и с теплотой вспоминает об Аверченко (умел жить «вкусно, смешливо и жизнерадостно»). Но всё больше и больше начинает писать для детей – рассказы, сказки, стихи и «Дневник фокса Микки», в котором его любимый пес, любознательный и умный, всегда находящийся рядом, куда бы поэта ни забросила судьба, так похожий на своего хозяина (Микки иногда сочиняет стихи), записывает всё, что видит и слышит, рассказывая своим несмышленым читателям о мире, предметах и явлениях, их окружающих.

 

«Кому в эмиграции жить хорошо»

Во второй половине XIX в. Некрасов написал поэму «Кому на Руси жить хорошо». Саша Чёрный в первой половине XX в. – «Кому в эмиграции жить хорошо». Он не был бы тем, кем был, если бы после десяти лет эмиграции такую поэму не написал.

Три журналиста – Козлов, Попов и Львов, – помня про вопрос, бередивший душу Некрасова в России, пытаются ответить на него, перенеся его на жизнь в эмиграции. Кому в ней жить хорошо – таксисту, врачу, портному, всем, кого октябрьский переворот вышвырнул на чужие берега? И не находят ответа, сидя в парижской ресторации «Царь-Пушка», за окнами которой – снег, ветер, фонарь, как у Блока («Ночь, улица, фонарь, аптека,/ Бессмысленный и тусклый свет./ Живи еще хоть четверть века,/ Всё будет так. Исхода нет…»)

Львов первый стукнул трубкою,

Молчанье оборвал:

«Ну что, Козлов, дитя мое,

С твоей анкетой дикою

Который день без отдыха,

Как псы репейник ловим мы

На собственном хвосте…

Уж где они – счастливые,

Довольные и бодрые, –

В нахмурившемся тучею

Тридцать втором году?..

Я ставлю точку черную,

Я пью за нервы крепкие, –

А счастье, слово русское,

Спит много лет без просыпу

У Даля в словаре…»

Но Козлов остается оптимистом: ставить точку – «дело не хитрое», и ставит многоточие:

Ведь даже кот ошпаренный

Надеждою живет, –

приглашая к племяннице на «именинный пунш»:

Не выть же нам на паперти,

Оскалив к тучам челюсти,

В тридцать втором году…

 

Смерть аристократа

В 1929 г. Саша Чёрный приобрел участок земли на юге Франции, в местечке Ла Фавьер, построил там дом, куда приезжали русские писатели, художники, музыканты.

5 августа 1932 г. загорелась соседняя ферма. Не раздумывая, он бросился помогать тушить пожар. Вернулся, прилег на диван, сердце от боли колотилось о ребра и готово было выскочить из грудной клетки…

Рядом скулил верный пес Микки с мокрыми от несчастья глазами…

Саша Чёрный скончался от сердечного приступа и был похоронен на кладбище Ле Лаванду, департамент Вар. Впоследствии могила была затеряна, поскольку за нее некому было платить. Лишь в 1978 г. на кладбище была установлена символическая памятная доска, посвященная поэту…

 

Геннадий ЕВГРАФОВ