О чем писала Jüdische Rundschau 100 лет назад

 

На немецкий язык название нашей газеты переводится как Jüdische Rundschau. Именно так называется наше немецкоязычное издание. Еженедельная газета с таким же названием выходила в Берлине с 1902 г. Она была органом Сионистского союза Германии и до 1938 г. (когда была запрещена властями нацистской Германии) оставалась одним из самых популярных немецкоязычных еврейских изданий. В этой рубрике мы регулярно знакомим наших читателей с избранными материалами, которые ровно 100 лет назад публиковались на страницах Jüdische Rundschau.

Воспоминания об Израэле Зангвилле

Их осталось уже немного – тех лидеров, которые в героическую эпоху сионизма владели трибунами конгрессов. Вслед за Герцлем и Нордау, Вольфсоном, Мандельштамом, Оскаром и Александром Мармореками и многими другими пламенное сердце Израэля Зангвилла обрело наконец покой, которого ему недоставало при жизни. И впрямь, казалось, что после восемнадцати веков вдали от полей политических битв, а также столетий, проведенных в неспешном ритме дел общины, еврейскому сердцу предстояло сперва пройти суровую школу самопожертвования, чтобы подготовиться к этой изнурительной, поглощающей все силы борьбе. Герцль, Вольфсон, братья Марморек, Зангвилл – они были халуцим, первопроходцами, которые пали жертвами при завоевании этой новой земли для своего народа.

В этом кратком памятном слове невозможно, да и не нужно излагать значение Зангвилла как поэта. Здесь, на основании собственных воспоминаний и, следовательно, без претензии на исчерпывающую полноту, будет сказано о нем лишь кое-что как о сионисте и человеке. Он сам был одним из тех «мечтателей гетто», которых с такой полной любви проникновенностью вновь оживил перед нашим взором. Он был кем угодно, только не политиком. Релятивизм был ему чужд. С прекрасной последовательностью идеалистически настроенного юноши он всю свою жизнь отстаивал то, что в данный момент считал правильным. Компромиссы с границами возможного были чужды его существу. Однажды в разговоре с Зангвиллом я подчеркнул, что, в противоположность блуждающей, как болотный огонек, немецкой политике, английское государственное искусство на протяжении столетий следует твердым целям, что постоянный заместитель министра иностранных дел – тогда это был лорд Хардинг – как незыблемая точка среди смены министерств проявил себя хранителем традиционной руководящей идеи. Зангвилл же решительно оспаривал мысль о том, что англичанам присущ природный дар политиков. Он отмечал лишь, что британцы способны к удачным импровизациям, что его, страстного представителя чистых идей, удовлетворить не могло. С близкого расстояния он не замечал, что именно неизменные основные идеи британской политики наделяли государственного деятеля Британии внутренней свободой импровизации, учетом требований момента, проявлением тактической гибкости в зависимости от ситуации, терпением. Зангвилл был человеком цельной натуры, и в этом заключались как его сила, так и его слабость. Такое «однонаправленное мышление» и чувствование не могли поколебать юридические конструкции вроде «гарантированного публичным правом национального очага». Он всегда был чистым сторонником еврейского государства; еврейское государство и еврейский народ для него стояли выше еврейской земли. Его сердце, хотя он и родился в Лондоне, тоже было «родом из Пинска», но он не был способен, подобно Вейцману, слить в своей душе народ и землю в неразрывное единство. Поэтому в последние годы, после своего возвращения к сионизму, он превзошел всех ревизионистов экстремизмом своих требований.

Зангвилл не покинул бы сионистские ряды, если бы не смерть Герцля, который хорошо знал своих соратников и всегда понимал, когда следует вмешаться и проявить сдержанность. Для каждого слушателя, в том числе и для Герцля, было эстетическим наслаждением наблюдать, как Зангвилл, даже не называя имен, характеризовал отдельных людей из ICA («Еврейской колонизационной ассоциации») остро отточенными и художественно отчеканенными фразами так, что каждый слушатель знал, кто имеется в виду. Приведем здесь лишь несколько его фраз: «Кто эти люди? Там есть один знаменитый финансист. Но откуда ему взять время для работы с ними? Я полагаю, что он всего лишь „вывеска“ организации. Есть там и человек, которого я знаю особенно хорошо: богач, благородная натура, ученый, не заработавший за всю жизнь ни гроша, зато с большим изяществом потративший уйму денег на издание ежемесячного журнала; тот самый оксфордский мечтатель. Что делает этот ученый, управляя миллионами?.. Есть там и один француз, также ученый, служащий при музее, и едва ли можно ожидать, что он умеет обращаться с живыми индивидами… Но если душеприказчики (барона Гирша) не придут к нам, я не вижу, какой цели послужат их миллионы – это будет лишь череда жалких попыток. Барон Гирш не был „потерянным евреем“, но я сильно опасаюсь, что его миллионы будут потеряны… Существует еще один крупный фонд помощи евреям, также исчисляемый миллионами: капитал Общества по обращению евреев в христианство… Эти два капитала имеют и еще одно сходство. Стоимость одного крещеного и стоимость одного колониста приблизительно одинаковы… Миссионеры говорят: креститесь! Душеприказчики Гирша говорят: просите милостыню! Сионизм говорит: работайте!» Так мечтатель высказывался как политик, чтобы привлечь людей на свою сторону. Речь завершалась предложением, чтобы конгресс не расходился, не «осудив публично душеприказчиков Гирша». Здесь Герцль снова вмешался и сумел убедить конгресс, что в интересах движения необходимо, «при всем уважении, которое мы питаем к личности оратора, воздержаться от голосования. Есть определенные слова, которые можно сказать и которые не пропадут, даже если за ними не последует какая-либо конкретная акция».

Сегодня нам снова и снова рассказывают, будто наше нынешнее публично-правовое положение в Палестине досталось нам нежданно негаданно, как выигрыш в лотерею. Во время конференции JTO («Еврейского территориалистического общества»), состоявшейся в конце 1907 г. во Франкфурте-на-Майне, я в ходе частной беседы сказал Зангвиллу, что для меня Палестина и есть территория. «Для меня тоже, – сказал Зангвилл, – но как нам ее получить, если даже Герцль в обозримом будущем видел перед нами непреодолимую стену?» Когда я намекнул ему, что мы получим ее от Британии, – это был упомянутый выше разговор об англичанах как государственных деятелях, – он насторожился и предложил мне составить для него меморандум. Завершение разработки документа растянулось на месяцы, пока младотурецкая революция, казалось, не сделала ее устаревшей. Но первая фраза меморандума гласила: «Во главу своих рассуждений я ставлю положение: Палестина через 5–15 лет будет британским владением или британской сферой влияния». В действительности такое предвидение было не столь невозможным, и Герцль, который даже своим ближайшим друзьям лишь с трудом и не всегда доверял свои самые сокровенные мысли, – мы ведь сегодня знаем из дневников и писем о кризисе в его отношениях с Вольфсоном, – вполне мог иметь подобные мысли, хотя и проявлял мудрую сдержанность, следуя политике возможного, или, вернее, того, что было возможно данный момент. Вероятно, это предвидение было по меньшей мере одной из причин, по которой он позволил своему сыну воспитываться в Англии. Хотя геополитики и геоэкономики как наук в то время еще не существовало, глобальное мышление уже давно было неотъемлемым достоянием британского государственного искусства. Палестина уже тогда была важной частью сухопутного моста между Египтом и Индией, и он был необходим не только для обеспечения политической мощи Британии, но и как противовес Панамскому каналу, который в противном случае грозил дать торговле США со странами Востока и юга Тихого океана решающий перевес.

Зангвилл с большим рвением стремился получить хартию на Киренаику – регион, который некогда был центром еврейской культуры. Если память меня не обманывает, именно Клее подчеркивал, что этим нельзя заниматься без договоренности с Италией, которая уже тогда была явной претенденткой на эту территорию. И вскоре, с согласия Зангвилла, имел аудиенцию у итальянского министра иностранных дел Принетти. Если этот план, как и все последующие инициативы Зангвилла, не мог быть осуществлен, то причина, вероятно, как и у Герцля, заключалась в денежном вопросе. Если даже Герцлю не удалось увлечь своими идеями лорда Ротшильда-старшего, то усилия Зангвилла, по-видимому, были обречены с самого начала; к тому же, в «Еврейской колонизационной ассоциации» хорошо помнили прошлое. Италия, страдавшая от избытка населения, вероятно, уже рассматривала возможность расселения части своих эмигрантов в этом регионе. После многих неудач, причины которых здесь не могут быть исследованы, Зангвилл до мировой войны ограничивался тем, что направлял поток эмигрантов через порт Галвестон, чтобы по возможности предотвратить застревание эмигрантов в нью-йоркском гетто. Ведь и Америка уже угрожала закрыть свои границы. И для решения этой малой задачи Зангвилл нашел поддержку англо-еврейских финансовых кругов. С началом войны он, опасаясь трагической участи для российского еврейства, столь страстно выступал против военных действий, что был взят под стражу. Но после того, как лорду Грею удалось убедить Зангвилла, что именно война принесет освобождение для российских евреев, он, отбросив все сомнения, стал горячим сторонником войны. В последние годы молодое поколение уже на собственном опыте познало позицию Зангвилла – «всё или ничего». И поэтому вполне понятно, что такой «неопалимой купине» суждено было сгореть в собственном пламени.

 

Д-р Эмиль Симонсон

 

Jüdische Rundschau № 61, 06.08.1926