Жестокость добрых и сострадательных

Международная эмблема гуманизма может создавать впечатление, что он заключается в том, чтобы сдаваться перед любыми вызовами
© Wikipedia/Andres Rojas

Голда Меир однажды сказала, что предпочла бы, чтобы ее называли империалисткой и она осталась жива, чем прогрессивной – и мертвой. За этой жесткой формулой стояла не любовь к сильным словам, а исторический опыт народа, слишком хорошо знающего цену чужому гуманизму, чужой снисходительности и собственной беззащитности. В наше время сострадание, чувствительность и гуманизм считаются едва ли не главными признаками нравственного человека, и это естественно: без них цивилизованное общество невозможно. Но, как и всякая добродетель, сострадание способно превратиться в собственную противоположность. Когда оно теряет способность различать убийцу и его жертву, агрессора и защищающегося, оно перестает быть нравственной высотой и становится формой морального самообмана.

Особенно хорошо это видно сегодня в отношении Израиля. Есть немало добрых, образованных и искренне сострадательных людей, которые всегда прекрасно знают, чего именно нельзя делать еврею, израильскому солдату и еврейскому государству. Израиль должен проявлять сдержанность, учитывать страдания населения Газы, ограничивать применение силы, идти на компромисс и искать дипломатический выход. Каждое из этих требований само по себе вполне законно. Государство действительно обязано соизмерять силу, по возможности различать террористов и гражданское население и стремиться закончить вой­ну, когда ее цели достигнуты. Проб­лема начинается тогда, когда нравственная ответственность фактически возлагается только на одну сторону, а значительно реже задается вопрос: что обязан сделать ХАМАС?

Почему действия террориста так охотно объясняют бедностью, отчаянием, оккупацией, исторической травмой или отсутствием политической перспективы, тогда как действия Израиля рассматривают исключительно как результат свободного нравственного выбора? Получается странный гуманизм, в котором свобода выбора признается главным образом за евреем, а палестинский радикал превращается в продукт обстоятельств. Это выглядит сострадательно, но на самом деле содержит немалую долю высокомерия: один народ признается способным отвечать за свои решения, другой заранее освобождается от такой ответственности.