Картины тоже умеют помнить

В Музее современного искусства MOMus в Салониках проходит выставка, впервые объединившая две выдающиеся коллекции русского авангарда, – Георгия Костаки и Якова Рубинштейна. Всю жизнь эти два коллекционера спасали произведения, которые советская власть запрещала, преследовала и обрекала на забвение, но теперь их находки наконец оказались в одном пространстве. Для Тани Рубинштейн-Горовиц такая выставка – не просто событие, а продолжение дела, начатого ее дедом полвека назад. Наша собеседница рассказала, каким был Яков Рубинштейн как человек и коллекционер, о судьбе его собрания и об еврейских художниках, чьи работы занимают особое место в ее собственной, уже независимой части наследия.

 

– Выставка в Салониках называется «За закрытыми дверями». Что, по-вашему, скрывается за этим названием? Только ли картины, десятилетиями недоступные зрителю, или что-то большее?

– Картины действительно долгие годы оставались недоступными, особенно в России. В названии заложено сразу несколько смыслов. Первый – буквальный. Коллекции Георгия Костаки и моего дедушки хранились в их квартирах, за закрытыми дверями, и попасть туда могли только приглашенные люди. Второй смысл гораздо глубже. Большинство художников, представленных на выставке, долгие годы оставались почти неизвестными, а их работы висели только в частных домах. Дедушка в этом смысле отличался от многих коллекционеров. Он устраивал выставки, особенно в провинциальных городах, например, в Ярославле. Писатель Юрий Нагибин вспоминал, как во время путешествия по Волге случайно попал на такую выставку и открыл для себя художников, о которых прежде никогда не слышал, хотя их работы ничем не уступали признанным мастерам. Поэтому название многослойно. Оно и о закрытых квартирах коллекционеров, и о долгом забвении художников. А сама концепция выставки построена так, чтобы воссоздать атмосферу квартиры коллекционера. Посетитель словно переступает порог дома моего дедушки и оказывается в пространстве, где когда-то жили эти картины. Наталья Гончарова, Леон Бакст, Борис Кустодиев, Николай Рерих, Вера Ермолаева, Аристарх Лентулов, Ольга Розанова, Соломон Никритин, Лев Юдин и многие другие обретают здесь особую выразительность благодаря камерному пространству, напоминающему домашнюю коллекцию.

– Коллекции Георгия Костаки и Якова Рубинштейна впервые оказалась в одном зале. Что почувствовали вы, когда увидели их рядом?

– Я давно мечтала соединить коллекции двух выдающихся собирателей русского авангарда. Долго шла к этой идее, и когда она наконец осуществилась, испытала то самое чувство сбывшейся мечты.

В советское время круг коллекционеров был очень узким, а само собирательство – небезопасным делом. Люди не знали, кому можно доверять, поэтому даже между единомышленниками сохранялась дистанция. Мой дедушка был человеком сдержанным и прекрасно воспитанным, он тоже держал такую дистанцию в отношениях с окружающими. При этом коллекционеры общались и обменивались работами. Куратор выставки нашла архивные документы, подтверждающие, что у дедушки были произведения из коллекции Костаки, а у Костаки, в свою очередь, работы из коллекции моего деда. Именно поэтому мне было так важно символически соединить две коллекции. Всё, что я делаю сегодня, связано с памятью о дедушке, и мне хочется думать, что для него такая встреча тоже имела бы большое значение.

– Если представить, что ваш дедушка оказался сегодня на выставке в Салониках, как бы он отреагировал?

– Я часто об этом думаю. У дедушки были большие усы и немного скептический, ироничный взгляд, поэтому вряд ли я услышала бы от него восторженное «Танечка, как прекрасно!». Скорее он молча ходил бы по залам, внимательно рассматривал картины, а потом спокойно сказал бы: «Танечка, ты молодец». Именно такая сдержанная похвала значила бы для меня очень многое. Иногда, работая с коллекцией, я ловлю себя на почти мистическом ощущении, что дедушка незримо меня сопровождает. Появляются новые приобретения, встречаются нужные люди, открываются неожиданные возможности, и я воспринимаю это как знак, что иду правильным путем.

– Когда вы начали разбирать архив, доставшийся от дедушки, что стало для вас самым неожиданным открытием?

– Наверное, не какая-то одна находка, а истории, которые постепенно раскрывались за каждым рисунком. Помню, открываю папку и вижу автопортрет. Переворачиваю лист, а на обороте написано: «Автопортрет С. Гершова». Это имя мне тогда ничего не говорило. Конечно, я с детства слышала фамилии Малевича, Филонова, Тышлера, Фалька, Гончаровой, Ларионова. Я еще плохо понимала, кто они, но эти имена были на слуху. А о Соломоне Гершове никогда не слышала. К тому времени уже существовал Интернет. Я начала искать информацию и буквально была потрясена. Оказалось, что у меня в руках работа художника, который учился в Витебске у Иегуды Пэна, был знаком с Марком Шагалом, затем занимался у Павла Филонова, позже у Казимира Малевича, но в итоге выбрал собственный путь. В 1934 г. его арестовали вместе с Даниилом Хармсом и Александром Введенским. Затем последовали ссылка, уничтожение почти всех работ, освобождение благодаря вмешательству Исаака Бродского, новый арест и восемь лет лагерей. Меня поразила судьба человека, которому фактически пришлось заново создавать собственное творчество после того, как почти все его произведения были уничтожены. Это стало одним из первых больших открытий.

– А были другие открытия?

– Да, и каждое превращалось в настоящее исследование. Однажды мне попался рисунок с подписью: «Илья Гринман. 1927 год», портрет молодого Исаака Бродского. Я начала искать сведения об авторе и почти ничего не нашла, только короткую запись: умер в Париже в 1944 г. К тому времени я уже много занималась историей своей семьи. Мой прадед вместе со старшим сыном, братом дедушки, переехал из Польши во Францию. В 1944 г. их арестовали и через лагерь Дранси отправили в Освенцим, где они погибли. И вдруг вижу: художник умер в Париже в том же году. Мне показалось, что здесь скрывается еще одна история. Я обратилась в парижский Мемориал Шоа, где хранится информация о депортированных евреях, и попросила проверить имя художника. Его не нашли, но прислали документы человека по имени Элли Грунман. Поиски продолжались. Позже муж поехал в Париж на конференцию, а я гуляя по Монпарнасу, зашла в книжный магазин и случайно увидела книгу «Депортированный Монпарнас». Открыла ее и сразу нашла биографию Элли Грунмана: дата рождения, место рождения, вся биография совпадали. Стало ясно, что речь идет об одном и том же человеке. Оказалось, его отправили в Освенцим одним из последних транспортов, а мой прадед прибыл туда двумя эшелонами позже. Они погибли практически в одно время. Такие открытия производят на меня огромное впечатление, ты понимаешь, что держишь в руках уже не просто рисунок, а человеческую судьбу.

– История с Ильей Гринманом не единственная, есть еще загадка портрета Эмануила Ласкера…

– Да, это тоже очень интересная история. Работа с коллекцией никогда не заканчивается: постоянно происходят новые открытия, уточняются имена, появляются неожиданные факты. Всё началось в 2010 г., когда в Музее Гёте в Дюссельдорфе проходила первая выставка коллекции. Один из членов нашей общины позвонил мне и спросил, знаю ли я, кто изображен на портрете неизвестного автора. Оказалось, это был Эмануил Ласкер, чемпион мира по шахматам. Он прислал фотографии Ласкера, не оставлявшие сомнений в сходстве. С той выставки мы уже указывали имя Ласкера, но автор портрета по-прежнему оставался неизвестным. Подпись была латинскими буквами, что меня удивляло: художник работал в Советском Союзе. Я разместила фотографию портрета на форуме коллекционеров в Facebook с просьбой помочь определить автора, и вскоре мне ответили: это Виктор Барт. Когда я изучила его биографию, всё сложилось. Барт много лет жил и работал во Франции, поэтому подписывался латиницей, а позже вернулся в СССР, примерно тогда же туда по приглашению властей приехал и Ласкер. Видимо, тогда Барт и написал его портрет. К счастью, Ласкер быстро понял, что происходит в стране, и уехал: у него уже была дочь в Америке, и это, вероятно, спасло ему жизнь. Подобные истории убеждают меня, что коллекция продолжает жить. Каждая работа может преподнести новый сюрприз.

– Насколько ваша коллекция еврейских художников стала продолжением дела, начатого Яковом Рубинштейном, а насколько это уже ваш собственный путь?

– И то и другое. Если говорить условно, то, наверное, процентов на 80 – это по-прежнему коллекция моего дедушки, а процентов на 20 – уже моя. Я с огромным уважением отношусь к тому, что он сделал. Для меня это прежде всего его коллекция. Я лишь храню ее, забочусь о ней, показываю людям, потому что он больше всего любил делиться своими открытиями. Пополняю собрание очень осторожно, стараясь не нарушить заложенную им логику. Например, если в коллекции уже были работы Соломона Никритина, я ищу произведения именно этого художника. Если был Александр Тышлер, могу приобрести еще один его рисунок. То есть продолжаю направление, которое он когда-то выбрал. Но есть и исключения. Однажды на аукционе я увидела работы Веры Ермолаевой. Я считаю ее одной из ключевых фигур русского авангарда; она была правой рукой Малевича, а после отъезда Марка Шагала – ректором Витебского художественно-практического института. Судьба Ермолаевой трагична: после ареста в 1934 г. ее расстреляли в 1937-м. Когда увидела эти работы, произошло странное чувство – я буквально влюбилась в них. Раньше я удивлялась, когда дедушка говорил, что любит ту или иную картину. Мне казалось, говорить так о произведении искусства невозможно. А потом однажды испытала то же самое сама. И тогда поняла, что начинаю смотреть на картины так же, как смотрел он. Такое открытие оказалось очень важным уже не для коллекции, а для меня самой.

– В одном из интервью вы рассказывали о пасхальном седере в Вашингтоне и неожиданной встрече с картинами Марка Ротко. Как это произошло?

– Для меня это одна из тех историй, после которых начинаешь верить – случайностей не бывает. Тогда впервые подумала, что события нашей жизни складываются, как детали одного большого пазла. В 1995 г. я училась в Вашингтоне, в Школе международных отношений Университета Джонса Хопкинса, и вел у нас курс по России и Восточной Европе профессор Илья Призель. На потоке было всего несколько еврейских студентов, и однажды он пригласил нас домой на пасхальный седер. В итоге приехали только двое: я и студент из Барселоны. Когда мы вошли в дом, я сразу увидела на стене две большие работы Марка Ротко. Коллекцией дедушки я тогда еще не занималась, она оставалась в Литве, а моя жизнь была связана с Америкой. Но искусство меня всегда интересовало, я много читала и ходила по музеям, насколько позволяли студенческие возможности, поэтому сразу узнала почерк художника. Первой мыслью было: «Вряд ли подлинник может висеть на стене у университетского профессора, наверное, это литографии или хорошие репродукции». Я осторожно промолчала. Мы прошли в столовую, где нас встречала жена профессора, и тут он сказал: «Познакомьтесь, моя жена Кейт Ротко». В тот момент поняла, что передо мной дочь Марка Ротко, а значит, на стенах висели не копии, а подлинники.

– История с Ротко, кажется, получила продолжение?

– Да. Позже я позвонила в Центр Марка Ротко в Даугавпилсе. Ответила куратор. Я представилась и сказала, что хотела бы привезти выставку художника Соломона Гершова, тоже родившегося в их городе.

Сначала разговор шел довольно сдержанно: кто я, что за выставка… И тогда я достала свой главный козырь. Сказала, что была студенткой профессора Ильи Призеля. Узнав о нашем знакомстве, моя собеседница сразу оживилась. Я попросила передать ему привет от Тани Рубинштейн и рассказала историю о пасхальном седере. Через два дня она перезвонила. «Профессор Призель прекрасно вас помнит и передает большой привет. Давайте подумаем, как организовать выставку». Вот так спустя много лет соединились еще два кусочка того большого пазла.

– В вашей коллекции есть работы Натана Альтмана, Соломона Юдовина, Александра Тышлера, Соломона Гершова и других еврейских художников. Что объединяет этих столь разных мастеров? Насколько их судьба повлияла на творчество?

– Я вообще не очень люблю обобщения, потому что у каждого человека своя судьба, свои обстоятельства, свой путь. Но если всё же попробовать найти общую черту, то большинство этих художников родились в «черте оседлости». Условно я делю их на две группы. Одни сумели уехать из местечка, но местечко так и осталось в их душах, и они продолжали обращаться к еврейской жизни, традициям, памяти, к миру своего детства. Другие были просто художниками еврейского происхождения, писали авангард, позже социалистический реализм, и национальная тема уже не играла в их творчестве заметной роли. Тех, кто сохранил внутреннюю связь с еврейским миром, было немного, но именно они мне особенно интересны. После того как в начале 1930-х соцреализм стал единственно допустимым методом, возможностей для такой темы почти не осталось. Одним из немногих исключений оставались книжная иллюстрация и еврейский театр. Для меня, кстати, стало открытием, что существовал не только московский ГОСЕТ, но и государственные еврейские театры в Минске, Киеве, Харькове, Биробиджане и других городах, где художники еще могли сохранять связь со своей культурой. Александра Тышлера трудно назвать исключительно еврейским художником, но он много работал для еврейского театра. То же можно сказать и о Натане Альтмане. А есть художники, которых сегодня почти никто не знает.

– Например?

– Например, Мендель Горшман. Большинству людей это имя ни о чем не говорит. А между тем за ним скрывается удивительная история, неожиданно связанная с Иннокентием Смоктуновским. В начале 1930-х гг. Горшман отправился в еврейский сельскохозяйственный коллектив в Крыму. Это была необычная коммуна, созданная людьми, которые когда-то уехали в Палестину, но затем решили вернуться в Советский Союз, чтобы строить социализм на родине. Там художник познакомился с писательницей Широй Кушнир (в будущем – Горшман), влюбился в нее и увез в Москву вместе с тремя детьми. Старшая дочь Ширы, Суламифь, позже стала женой Иннокентия Смоктуновского. Вот такие неожиданные переплетения судеб открываются, когда начинаешь изучать биографии художников.

– Есть ли художник из вашей коллекции, которого, по вашему мнению, публика до сих пор недооценивает?

– Я бы сказала немного иначе: их не столько недооценивают, сколько просто не знают. Большинство художников, чьи работы я показываю, в той или иной степени стали жертвами советской системы. Кого-то расстреляли, другие прошли лагеря, ссылки, годы забвения. Есть имена, которые специалистам знакомы, но широкой публике почти неизвестны. Например, Надежда Удальцова, которую называют одной из «амазонок русского авангарда». А ее муж, художник Александр Древин, расстрелянный в 1938 г., известен гораздо меньше. Таких судеб очень много. Поэтому мне трудно выделить кого-то одного. Для меня важно рассказывать обо всех. И, пользуясь случаем, приглашаю читателей приехать в Салоники и увидеть эти работы своими глазами. Кстати, на выставке можно бесплатно заказать экскурсию на русском языке, которую проводит ее куратор, кандидат искусствоведения Любовь Пчелкина.

– Как сегодня пополняется еврейская часть коллекции? Вы ищете работы через аукционы, обращаетесь к частным владельцам или поддерживаете связь с наследниками художников?

– Во советские времена всё было иначе. Существовали комиссионные магазины, где иногда появлялись рисунки художников русского авангарда. Дед прекрасно знал работников этих магазинов. Они понимали, что именно его интересует, и при появлении чего-то достойного внимания сразу звонили ему. Кроме того, тогда еще были живы родственники многих художников, поэтому работы нередко попадали к коллекционерам напрямую. Сегодня всё изменилось. Основным источником стали аукционы, но не только они. Очень помогают кураторы, искусствоведы и коллеги-коллекционеры. Например, недавно я познакомилась с внучкой Георгия Костаки и приобрела у нее четыре рисунка. Огромную роль в моей работе играет искусствовед Ольга Сугробова-Рот, которая курирует мои выставки в Германии. Я не профессиональный историк искусства, поэтому всегда советуюсь с ней перед покупкой. Это особенно важно сегодня, когда рынок буквально наводнен подделками. Конечно, чаще всего фальсифицируют самых дорогих художников, таких как Малевич или Кандинский. Однако меня интересуют не громкие имена. Я ищу произведения тех мастеров, которые были важны для моего дедушки или которых сегодня почти никто не знает. Мне кажется несправедливым, что о них забыли. Поэтому я стараюсь возвратить эти имена в историю искусства.

– Вы говорили, что мечтаете вернуть хотя бы некоторые работы, когда-то принадлежавшие Якову Рубинштейну. Удалось ли это?

– Пока нет. Но время от времени я встречаю такие работы на выставках или в каталогах. Иногда вижу пометку: «Происхождение: из коллекции Якова Рубинштейна». Каждый раз надеюсь, что однажды появится возможность вернуть хотя бы часть этих произведений. На нынешней выставке в Салониках уже есть одна такая работа. Она принадлежит частному коллекционеру из Нью-Йорка. Узнав о выставке, он сам предложил предоставить ее для экспозиции. Конечно, это не возвращение в коллекцию, но для меня очень важно, что картина, когда-то принадлежавшая дедушке, снова заняла свое место рядом с другими произведениями его собрания.

– Над какими проектами вы сейчас работаете? Что еще хотелось бы осуществить?

– Выставка в Музее модернизма в Салониках стала для меня очень важной вехой. Наверное, главным событием последних лет. Но есть еще одна мечта: когда-нибудь показать коллекцию в Израиле. Это страна, где я чувствую себя дома. Поэтому выставка там имела бы для меня особое значение.

– А есть что-то, что вас сегодня по-настоящему огорчает?

– Мне кажется, что проект, посвященный еврейским художникам, заслуживает более широкой аудитории. Я имею в виду именно тех мастеров, которые продолжали сохранять свою еврейскую идентичность в искусстве: Юдовина, Горшмана, Аксельрода, Цфанию-Гдалью Кипниса и многих других. Его удалось показать только в Еврейском музее Вестфалии в Дорстене. Он вызвал большой интерес у посетителей. Но, к сожалению, другие еврейские музеи Германии пока не проявили к нему интереса. Мне это трудно понять. Ведь сегодня большинство евреев Германии или их семьи – выходцы из бывшего Советского Союза. Это и их культурная история: история местечек, художников, еврейского театра, мира, который практически исчез. Мне очень хочется, чтобы этот проект продолжил путешествовать. Пока же его охотнее принимают в Литве. Сейчас, например, я готовлю большую экспозицию работ Анатолия Каплана в Национальной библиотеке Литвы в Вильнюсе. К слову, настоящее имя художника было Танхум Каплан, хотя большинству он известен как Анатолий.

– Что бы вам хотелось сказать нашим читателям в завершение разговора?

– Прежде всего хочу, чтобы это интервью пробудило интерес к художникам, о которых мы сегодня говорили. Очень надеюсь, что его прочитают и сотрудники других музеев, и у них появится желание познакомиться с этой коллекцией. Все мои проекты я осуществляю практически на энтузиазме, без государственных субсидий. Сама занимаюсь подготовкой экспозиции, развеской работ, стараюсь, чтобы каждое открытие сопровождалось концертом. Для меня музыка – такая же важная часть выставки, как картины. Она помогает создать атмосферу и почувствовать эпоху. Мне хочется, чтобы люди увидели не только картины, но и судьбы тех, кто их создал. Многие из этих художников были забыты или уничтожены историей. Если зритель запомнит хотя бы несколько имен, значит, они снова вернулись к жизни.

 

 

Беседовал Александр ОСТРОВСКИЙ

Выставка «За закрытыми дверями» (Behind the Doors) открыта до середины января 2027 г.

MOMus – Музей искусства модернизма, Колокотрони, 21, Салоники, Греция