Путь «старого формалиста»

От «Прицела» до «Дельфиниады»

Первую книгу «Прицел. Рассказы в рифмах» он издал в 1926 г., последнюю, «Дельфиниаду», – в 1972-м. Между ними пролегла вся жизнь – поэтическая юность в Одессе, поэтическая зрелость в Москве, преклонение перед Маяковским, участие в ЛЕФе, «избиение» за формализм в 1930-х и награждения в 1950-х.

Он писал стихи, поэмы, сюиты, оратории, на его песни и романсы сочиняли музыку Модест Табачников («У Черного моря»), Микаэл Таривердиев («И за белой скатертью»), Аркадий Томчин («Дождь»), Татьяна Алешина («Под одним небом»). И за свою недлинную жизнь он издал 64 книги стихов. Не каждому в Советском Союзе это удавалось.

 

«Я вырос и начал писать стихи…»

Родители, ничем не примечательные одесские обыватели (отец Ицек Иосевич Кортчик кроил одежду для горожан, мать Хана Нисевна Балк занималась домохозяйством), никогда не думали, что их сын, урожденный Самуил Ицекович Кортчик, начнет скрести пером по бумаге – и не просто умножать «четырежды восемь – тридцать два» или корпеть над заданными переводами с русского на латинский и писать сочинение на тему «Река в лунную ночь», а сочинять стихи, да еще какие – «Со стены Николку вон!» (на стене гимназии, в которой он учился, висел портрет императора Николая II). Пусть и при Керенском, но мало ли чего может случиться: сегодня Александр Федорович, а завтра…

Но завтра пришли большевики, «Николку» выкинули из Зимнего, и беспокоиться уже было не о чем.

В новую эпоху Кирсанов, вспоминая о прошедших днях, в стихотворении «Моя автобиография» писал:

Сыплются рокотом

дни подряд.

Вырасту доктором

я (говорят).

Будет нарисовано

золотом букв:

«Доктор Кирсанов,

прием до двух».

Но мечты родителей разбились о непреодолимое желание сына; доктором он не стал – стал поэтом:

Ах, вышло иначе,

мечты – пустяки.

Я вырос и начал

писать стихи.

Отец голосил:

– Судьба сама –

единственный сын

сошел с ума!..

А в «Автобиографии», написанной для книги Алексея Кручёных «15 лет русского футуризма», вышедшей в 1928 г. в издательстве «Всероссийский союз поэтов», вспомнит, что соученики – «большей частью чиновничьи сынки», за «Николку» его побили, но «классный надзиратель, чудесный человек», которого лет через пять он встретил в красноармейской форме, «оставил класс без обеда» и, прочтя творение юного стихоплета, «ласково сказал: „Ишь ты, футурист!“».

В «Коллективе поэтов»

Ноги самим собой привели безусого юнца в дом на улице Петра Великого, где в богатой квартире с венецианскими стеклами собирались уже известные в городе молодые поэты и прозаики, мечтавшие о мировой литературной славе, – Валентин Катаев и его брат Евгений Петров, Юрий Олеша, Эдуард Багрицкий, Илья Ильф, называвшие свой кружок «Коллектив поэтов».

Несмотря на возраст и разность литературных вкусов – кружковцы были приверженцами классических традиций, автор «Николки» исповедывал футуризм – его приняли. Как рассказывал сам Кирсанов, «с удивлением», поскольку «существовал большой контраст между моим ростом, возрастом и словотворческим характером моих стихов».

Сергей Бондарин, участник «Коллектива поэтов», уточняя, говорил об изумлении, которое испытали собравшиеся, когда перед ними предстал «в коротких штанишках четырнадцатилетний футурист-будетлянин Сёма Кирсанов», поразивший собравшихся «зычным чтением своих звучных стихов». Однако, надо было выяснить, кто любимый поэт юного будетлянина, и когда, продолжает Бондарин, задали этот волновавший всех вопрос, «…он пробасил: „Крученых!“. Все остолбенели – это был моветон. На что Багрицкий подумал и сказал: „Ну хорошо, будете за продуктами бегать“».

О том, что произошло дальше, вспоминала Нина Гернет, присутствовавшая на этом «допросе»: «Потом кто-то спросил его, как он относится к Пушкину. Точного ответа мальчика не помню, но смысл был такой, что Пушкин кончился и нам не указ. Все помолчали. И вдруг от окна, где сидел Ильф, раздался спокойный, ровный голос: „Пошел вон!“».

Но мальчик оказался не робкого десятка, «вон» не пошел и продолжал посещать «Коллектив» до самого его распада в 1922 г.

 

Учитель и ученик

В 1920-е гг. в переворошенной революционным бытом России в первых поэтах ходили (и это признавали и критики, и читатели, что бывает довольно редко) Маяковский, Есенин и Пастернак. Из этой тройки Кирсанову ближе всего был громокипящий Маяковский. С которым он познакомился в 1922 г. в Одессе. Юный стихотворец пробился к нему и попросил выслушать стихи. Первый футурист выслушал, одобрил, но только через два года, напечатав в своем «ЛЕФе» пришедшееся ему по душе:

Эх, кому бы, кому

Научить меня уму?

И хожу середь полей без памяти.

Обучи меня, Михей, грамоте!

В школе – стены бе-елые,

белю-сенькие,

в книжках – буковки

малю-у… малюсенькие.

Глаз неймет,

зуб неймет –

хвостики

да усики.

Поучусь, будет впрок, –

задавай, Михей, урок!

С них и началась литературная жизнь молодого Кирсанова в столице под опекой бунтаря-главаря. «В Москве тепло принят лефовцами, – напишет он в автобиографии. – Начинаю печататься в прессе. Живу плохо, голодаю, сплю под кремлевской стеной на скамье. Приезжает из Америки Маяковский. Дела улучшаются. Пишем вместе рекламные стихи и агитки».

Но одними агитками дело не кончилось, Маяковский брал его в попутчики в своих поездках по Союзу, а в 1928 г. почти целый номер «ЛЕФа» отдал под поэму «Моя именинная», из которой по воспоминаниям Лили Брик любил напевать отрывки и которая после публикации в журнале в том же году вышла отдельной книгой в издательстве «Земля и фабрика».

А потом случился разрыв: в начале зимы 1930-го Маяковский объявил «городу и миру», что вступает в РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей). Непримиримую к «попутчикам» (так назывались писатели, не состоявшие в партии, но лояльные советской власти) возглавлял главный редактор журнала «На посту» Леопольд Авербах, на протяжении многих лет беспощадно, с пролетарской ненавистью, травивший всех, кто был не с напостовцами (так называли писателей, группировавшихся вокруг журнала) – Булгакова, Замятина, Пильняка, не раз и не два громко и грозно, во всеуслышание, призывавший разгромить идейно-литературных противников.

Друзья и единомышленники Маяковского не поняли и отвернулись – верность сохранили Брики.

Николай Асеев вспоминал о чувстве растерянности входивших в близкое окружение поэта: «Нам казалось это недемократичным, самовольным: по правде сказать, мы сочли себя как бы брошенными в лесу противоречий. Куда же идти? Что делать дальше? И ответственность Маяковского за неразрешенность для себя этих вопросов огорчала и раздражала».

Среди тех, кто не понял, был и Кирсанов. Однажды встретившись, учитель не подал руки своему ученику. Ученик оскорбился и 8 февраля 1930 г. в «Комсомольской правде» опубликовал стихотворение «Цена руки», в котором были такие строки:

Пемзой грызть,

Бензином кисть облить,

Чтобы все его рукопожатья

Со своей ладони

соскоблить.

Имя учителя в стихотворении не упоминалось, но все поняли, о чьих рукопожатьях идет речь.

О появлении Кирсанова в окружении Маяковского, закончившемся разрывом, вспоминала близкая подруга поэта, художник Елизавета Лавинская: «Помню… появление мальчика Кирсанова на Гендриковом. Приехал он прямо из Одессы, выглядел юношей лет семнадцати-восемнадцати, да так оно, наверное, и было. Худенький, черноглазый, задорный, темперамент из него так и лез. Читал блестяще свои стихи и восторженно смотрел на Маяковского. Веяло от него молодым фанатизмом лефовца и непривычной для москвичей непосредственностью. Жить ему было абсолютно негде, и он с месяц спал у нас на столе. Маяковский с большой теплотой относился к нему и радовался его стихам. По-моему, Кирсанов не в достаточной мере оценил и понял это отношение великого поэта к поэту начинающему. Да это получилось не только с Кирсановым, но и вообще со многими, очень быстро теряющими чувство дистанции: несколько раз их напечатали – и они уже на равной ноге, они уже критикуют и т. д. С Кирсановым это особенно быстро произошло. Обласканный Лилей Юрьевной, он, конечно, попал в число ее любимчиков, потерял всякое чувство меры. И когда в 1929–1930 гг. Маяковский, разогнав ЛЕФ, пошел в РАПП, Кирсанов, с высоты своих теоретических позиций, перестал подавать Маяковскому руку».

Помирится им было не суждено: 14 апреля Маяковский покончил с собой в квартире на Лубянском проезде.

Много лет спустя, анализируя взаимоотношения поэтов, литературовед Михаил Гаспаров напишет: «Кирсанов клялся именем Маяковского, но чем дальше, тем больше тосковал о том, что в нем видят только сходное с Маяковским и не видят несходного, своего, – тосковал тем горше, что Маяковского он по-настоящему любил и отрекаться от него не хотел. Маяковский был в советской культуре как бы заместителем всей поэзии начала XX в., а Кирсанов оказывался как бы заместителем заместителя. „Кирсанов – поэт вторичный“, – чувствовалось в самых снисходительных отзывах советской критики; между тем, ни один критик не спутал бы стихов Кирсанова со стихами Маяковского или Асеева».

 

К вопросу о гавайской гитаре

В конце 1920-х – начале 1930-х гг. партия стала закручивать гайки в литературе. В литературной печати травили Пильняка (расстреляли в 1938 г.), Замятина (разрешили выехать заграницу в 1931 г.), Булгакова (дали умереть в своей постели – дожил до 1940 г.), Хармса (после второго ареста в августе 1941 г. скончался в тюремной больнице в феврале 1942-го), Клюева (расстреляли в 1937-м). В 1934-м пришли за Мандельштамом.

Кирсанов был его соседом. Анна Ахматова вспоминала: «13 мая 1934 г. его арестовали. В этот самый день я после града телеграмм и телефонных звонков приехала к Мандельштамам из Ленинграда… Ордер на арест был подписан самим Ягодой. Обыск продолжался всю ночь. Искали стихи... Мы все сидели в одной комнате. Было очень тихо. За стеной у Кирсанова играла гавайская гитара…» («Листки из дневника. 1958–1964»).

В 1969 г. Александр Галич напишет посвященную Мандельштаму песню «Возвращение на Итаку»:

Всю ночь за стеной

ворковала гитара,

Сосед-прощелыга крутил юбилей,

А два понятых,

словно два санитара,

А два понятых,

словно два санитара,

Зевая, томились у черных дверей…

Галич, предваряя исполнение, обычно говорил: «...в квартире, где он жил, находились он, Надежда Яковлевна и Анна Андреевна Ахматова, которая приехала его навестить из Ленинграда. И вот они сидели все вместе, пока длился обыск, до утра, и пока шел этот обыск, за стеною, тоже до утра, у соседа их, Кирсанова, ничего не знавшего об обыске, запускали пластинки с модной в ту пору гавайской гитарой...».

Однако, «прощелыга» (по Толковому словарю Ожегова – пройдоха, плут) звучало уничижительно и вызывало у слушателей негативный отклик. Как справедливо писал Вадим Перельмутер, вот и был готов «образ даровитого баловня судьбы, который полон, упоен собой, а происходящее вокруг, с другими, – трын-трава… («Не преодолевший формализм», «Арион», 2006, № 1).

Кстати, и юбилея у Кирсанова никакого не было: сорок лет ему должно было исполниться в сентябре.

А вот свидетельство сына поэта, историка и переводчика Владимира Кирсанова, опубликованное в книге «Семен Кирсанов. Стихотворения и поэмы» («Академический проект», 2005). По его словам, в начале 1934 г. семья переехала в новую квартиру в Нащокинском переулке: «В надстройке верхнего этажа этого дома квартиру получили многие писатели; через стену соседом Кирсанова был Осип Мандельштам, живший в другом подъезде. Между ними установились добрые отношения, они часто выходили на плоскую крышу дома прочитать друг другу стихи. Соседство двух поэтов впоследствии дало повод Ахматовой отметить, что „когда арестовывали Мандельштама, за стеной у Кирсанова играла гавайская гитара“. Однако это никоим образом не должно бросить тень на отношение к Мандельштаму Кирсанова, который не только восхищался его поэзией, но и был одним из немногих, кто в то время помогал ему материально».

 

Смыслов и Теркин

Александр Твардовский придумал «Теркина», Кирсанов – «Фому Смыслова». И поэма «Василий Теркин», и «Заветное слово Фомы Смыслова, русского бывалого солдата» строились по законам стихотворного лубка и были написаны простым, доступным, «народным» языком.

Фома Лукич на фронтах Великой Отечественной вой­ны, по свидетельству тех, кто выжил в этой беспощадной вой­не, был не менее популярен среди солдат, нежели герой Твардовского.

Книга вышла в 1943 г. в «Военном издательстве Народного комиссариата внутренних дел» и открывалась таким зачином: «В некоторой роте, в некотором взводе, на советско-германском фронте, неотлучно – в бою, в походе, будь то лето или зима, – всю вой­ну в геройской пехоте верно служит Смыслов Фома. А о нем говорят в народе, что хорош солдат.

Росту Фома невысокого, карий взгляд, говорит он, маленько окая, на вологодский лад. Первый в роте по части доблести, очень сведущ в военной области. И в бою не жалеет крови, и германца разит огнем, а еще есть молва о нем – о Фоме Лукиче Смыслове, о солдатском „Заветном слове“. Вон сидит он в лесу на пне – автомат на тугом ремне, гимнастерка на нем опрятная и заправочка аккуратная. Глаза хитроватые, зубы красивые в усы седоватые, сивые. Козью ножку курит, говорит всерьез, а когда балагурит, – то смех до слез. А боец он и впрямь бывалый, и в бою Фома запевала. Удалой солдатской рукой наш Фома отправил немало немчуры на полный спокой. Говорят, и у Волги был, и у Дона-то немца бил, и за Курском его видали. На груди звезда и медали. Говорят, за бой у Орла и Фоме была похвала. Вышел в сержанты из красноармейцев, потому что храбр и душою чист. А еще сыновья у него имеются – летчик один, а другой – танкист. Супруга его на патронном заводе, а дочь санитаркою служит в роте. Так о Фоме говорят в народе.

Ладно Фома толкует с бойцами, связывает концы с концами. Вдали пулемет постукивает – немец лесок прощупывает, то пушка ухнет, то пуля юркнет, да это бойцам не ново. А ново – заветное слово Фомы Смыслова».

Сразу же после выхода книги из печати ее высоко оценил Юрий Нагибин в газете «Красная звезда».

Герой поэта поучал: «Без дисциплины солдат не солдат. От смелого смерть бежит. Важна смелость, да нужна и умелость. Разведывай немцев умеючи, разглядывай всякие мелочи, ходи не шурша, лежи не дыша, умело ползай – вернешься с пользой. Помни – в Красной Армии служим. Значит, владей и собой и оружьем!».

Но Фома не только учил, но и рассказывал разные истории из фронтовой жизни, которые нравились солдатам. Особой популярностью пользовалась распространявшаяся на листовках история «Смотри в оба!» – о «бабе-шпионке», встреченной на одной из фронтовых тропинок, предлагавшей ему сначала откушать «огурец с расстегайчиком», а затем… Но соскучившийся по женской ласке Фома не подался на все ее ухищрения и повел «шпионку» к штабу.

Бойцы читали и похохатывали: солдатских баб на фронте не было, были «офицерские жены».

Кирсанова за его «лубок» не только хвалили, но и критиковали. Но как бы там ни было, истории и поучения пользовалось на фронтах успехом, хотя со временем герой, находивший выход из любых положений, был забыт – в читательской памяти утвердился Василий Теркин.

Сам поэт в 1944 г. объяснил критикам смысл своего «Фомы»: «Что такое „Фома Смыслов“? Раешник, ухудшенный вид литературы для простых людей? Тысячу раз нет. Я утверждаю, что ни на одну свою вещь я не потратил столько труда...». Настаивал, что, обратившись к лубку, «добился строгости композиции в этом… жанре…» и «добился успеха только потому, что возродил в „Фоме Смыслове“ исчезнувший… стих, сохранившийся только в пословицах. Фома Смыслов – это мой эпос».

 

Циркач стиха

Традиции фигурного стихотворчества были известны с XVII в. Такие стихи писали и в XIX и в начале XX-го (между прочим, на Западе любители поэзии ценили «каллиграммы» – от «каллиграфия» и «идеограмма» – Аполлинера, который для своих необычных стихов придумал новое слово, вошедшее не только во французский язык, но и в другие, включая русский). Кирсанов первым из советских поэтов эти традиции возродил.

Он не был бы формалистом, если бы прошел мимо такого фигурного, такого фигурного словотворчества, а потому в 1925 г. сочинил стихотворение «Мой номер», которое стало его манифестом в те годы. Стихотворение было выстроено в форме циркового артиста, идущего по канату, под куполом цирка и заканчивалась такими строками:

Всю жизнь – антрэ,

игра,

показ!

Алле!

Циркач стиха!

Такие фигурные стихи встречались в книге «Слово предоставляется Кирсанову», выпущенной в 1930 г. ГИЗом и в конструктивистском стиле оформленной художником Соломоном Телингатером. Это был один из немногих шедевров советского книгоиздания тех лет: озорные рисунки (даже сам порт­рет поэта, вынесенный на обложку, представлял собой дружеский шарж, наполовину графический, наполовину смонтированный из фрагментов фотографий) удачно рифмовались со стихами Кирсанова.

Он начинал в 1920-х как формалист, в 1930–1940-х продолжал свои эксперименты, но в 1950-х разочаровался, о чем рассказал Евгений Евтушенко в своих воспоминаниях.

 

Автомобиль «скорой помощи»

Демократизация советской общественной и партийной жизни, скованной сталинскими железными объятьями, с легкой руки Эренбурга получившая название «оттепель» (Эренбург опубликовал свою повесть в 1954 г.) началась в середине 1950-х гг. и закончилась в середине 1960-х после свержения Хрущева.

С особым энтузиазмом ее восприняли молодые поэты, бунтари и формалисты, которым было тесно в строго очерченных границах соцреализма и которые пытались повторять то, что делал Семен Кирсанов во времена «ЛЕФа» (Левый фронт искусств, основанный Маяковским в 1922 г.), когда власти не особо вмешивались в художественную жизнь страны.

Одним из них и был Евгений Евтушенко, считавший Кирсанова «удивительно талантливым поэтом-экспериментатором». И однажды он решил пойти к своему «тогдашнему кумиру»: «Уже седеющий поэт грустно посмотрел на меня: „Вы думали, наверно, что мне понравятся ваши стихи, потому что они похожи на мои? – спросил он. – Но именно поэтому они мне и не нравятся. Я, старый формалист, говорю вам: бросьте формализм. У поэта должно быть одно непременное качество: он может быть простой или усложненный, но он должен быть необходим людям… Настоящая поэзия – это не бессмысленно мчащийся по замкнутому кругу автомобиль, а автомобиль «скорой помощи», который несется, чтобы кого-то спасти…“» (Волчий паспорт, М., 1998).

 

О миногах и осьминогах

Пестрый зал в ресторане Центрального дома литераторов пестрит автографами, изречениями и дружескими шаржами посещавших его прозаиков и поэтов (потому и прозывался «пестрым»). Разумеется, прозаики под автографами оставляли нечто прозаическое, поэты – одну две строки. Однажды Семен Кирсанов размашисто расписался: «Съев блюдо из 8 миног, не мни, что съеден осьминог!».

 

Геннадий ЕВГРАФОВ